— Я заберу тебя домой, обещаю, — его рука нежно скользит по её бледной щеке, он берет её неподвижную руку, сжимает в ладони холодные пальцы. Это выглядит со стороны как проявление беспокойства, но на деле она чувствует, как ногтями он впивается в кожу, а в его озабоченном взгляде сверкает угроза.

Он заберет её домой. Он заберет её тихой, безучастной, податливой и закроет где-то за городом, в одном из пустых домов, оставит гнить её с нянькой. Она ведь никогда уже не сможет вернуться к прежней жизни, её безумие граничит с шизофренией. Так, по крайней мере, говорят доктора. Бонни думает, что, если он и вынесет её отсюда, то только ногами вперед. По доброй воли больше никогда с ним не пойдет.

— Не хочу, — шепчет она, пытаясь вырвать руку с его нежно-грубой хватки. — Ты — само воплощение ада.

— Мне жаль, — слышится где-то сзади, доктор позволяет себе встрянуть в этот «насыщенный» диалог между мужем-женой, которые таковыми, как оказалось, никогда и не были, — возможно, лечение однажды подействует. Шизофрения…

— Это газлайтинг! — прерывает его Бонни, резко отклоняясь от мужа и даже находя в себе силы встать на ноги. Невыносимо слушать бред, которым её кормили каждый день на завтрак, обед и ужин.

Однажды она подслушала разговор двух стажерок в больнице, они обсуждали газлайтинг. Тогда Бонни убедилась в точности своих воспоминаний, но… «психологические манипуляции не имеют место быть, вашему расхождению с реальностью есть свидетели…». Бонни Беннет знала, что Кай Паркер — ярковыраженный социопат. Кай Паркер должен сидеть на её месте, Кай Паркер, Кай Паркер… он — безумен. Но одной её убежденности было недостаточно. Больше никто ей не верил, для всех она — сумасшедшая. Для всех, кроме себя самой.

Бонни Беннет.

К риску шизофрении ей добавляли киберхондрию.

— Эй, — он делает попытку подойти к ней, он протягивает к ней руку, но она только отходит назад, создавая барьер. Подойди он еще ближе, её стошнит — прямо на его дизайнерские туфли. — Мне так больно видеть её такой, — поворачивается к доктору.

— Ненавижу!

Бонни больше не может терпеть, в Бонни лопнул пузырь, а из него вытекает презрение, ярость, желание убить его и быть свободной. Свободной от Паркера. Она толкает своего псевдо-мужа, бьет его по лицу, кричит, проклинает. Он, на удивление, мужественно терпит истерику и стоит столбом, позволяя лепить себе пощечины. И вот уже через мгновение её держит врач, блокируя её попытки как можно сильнее ударить. Она понимает, что сама себе подписала приговор — это точно так же отображается в глазах Кая — они улыбаются, но улыбаются только для неё одной.

В ней еще много анафем, в ней еще целый словесный поток: хватит не только на Паркера, хватит затопить всю больницу. Но каждое её слово, каждое новое движение отдается непреодолимой слабостью, её тело не подается контролю, оно больше ей не принадлежит; ноги подкашиваются, Кай медленно, но верно блекнет, стены позади него превращаются в размытое грязное пятно. Новое успокоительное — она становится на шаг ближе к забытью, она становится ближе к статусу нестабильной, больной.

Перед тем, как туман застилает глаза, тихо нашептывает, смотря Каю прямо в глаза. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу». А он стоит, спрятав руки в карманы своих дорогих брюк с идеальным кроем, и с какой-то брезгливостью оглядывает её больничную пижаму.

Бонни Беннет.

— Милая, несчастная Бонни…