– Конечно, нет, и я тоже не такая, - она выпила свои полстаканчика, и под её крепкими зубами захрустела квашеная капуста. Искоса глядя на Обреева затуманившимися глазами, Санечка произнесла: - Почему ночь невозможно короткая?

Он сказал с усмешкой:

– Станешь пьяная - я не буду с тобой.

– А чего?

– А то, что с отупелой неинтересно! Я уж тебе говорил!

Санечка в обиде воскликнула:

– А если меня горе ест? Не убили б моего любимого муженька, я бы...
– оборвала она на высокой ноте, и Варвара со своего места ввернула:

– Не убили бы, которого не было, то ты б сюда не ходила?

– Ой ли!
– прыснула Ленка, блеснув белыми зубами.

За Санечку вступилась Лизка:

– Она плохого никому не сказала, зачем её шпынять?
– при этом толкнула плечом Илью, словно призывая вмешаться.

Он повернул к ней голову:

– Репка!
– и причмокнул.

Она, млея глазами, улыбнулась ему, на круглых, с румянцем, щеках заметнее обозначились ямочки.

Маркел постарался напустить на себя высокомерие, проговорил:

– Глупый какой-то разговор.

Обреев с весёлым одобрением кивнул ему, произнёс, как тост:

– Пусть кто скажет умное!

Отозвалась неугомонная Варвара:

– Нынче день Мокей...
– начала она, имея в виду, что сегодня двадцать четвёртого мая - день Святого Мокия.

– Если на Мокея утром туман, всё лето будет мокрое - дожди!
– подхватила Лизка.

– Утром не было тумана!
– заявила Ленка и звучно откусила от солёного огурца.

Варвара настырно, скандальным голосом, сказала то, что ей помешали сказать:

– Давеча вы все побегли в баню на блядство и не видели, какое солнце заходило! О-ой, багровое!
– она, зло волнуясь, царапнула ногтями клеёнку, произнесла торжествуя, словно желая всем несчастья: - Если солнце такое на Мокея, лето будет - пожар за пожаром!

– Это на завалинке старухам говорить, - с презрением произнёс Маркел, усилился придать себе важный вид и продолжил: - Пожары будут, каких ещё не бывало, но только когда наука откроет великие силы. Эти пожары будем мы насылать!

Ленка, жуя, спросила насмешливо:

– Ты и Илья, что ль?

Маркел доел картофелину, взял другую, нанёс на неё кончиком ножа шматок масла.

– Мы - это солдаты будущего!
– хотел он произнести гордо, но вышло чересчур громко, беспокойно, будто он ждал, что его сейчас осмеют.

Илья опять весело кивнул, скользнул взглядом по лицам девушек, выражавшим умственное затруднение, и сообщил, как бы восхищённо приподнимая тёмные брови:

– Он о тех, с кем будет взлетать к небу на военном корабле и по низам всё сжигать!

– Не на корабле, а на плоту из брони!
– опроверг Неделяев, проговорил мечтательно: - Пожары - от одной силы, плот - от другой. Мы будем на нём на вражьи дома опускаться и крошить их!

– В пыль всех врагов!
– воскликнул Обреев, выказывая восторг.

Маркел почувствовал насмешку, его некрасивое лицо налилось тяжёлым озлоблением:

– А плохо тебе не будет, что ты не веришь? Повезло попасть на хорошую дорогу - да собьёшься!

– Говори, говори не свои слова, - обронил уже без смеха Обреев.

– А они неправильные - эти слова?
– запальчиво вскинулся Маркел.

Илья стал есть торопливее и, словно весьма занятый едой, бросил мимолётно:

– Да нет, слова правильные.

Девушки молчали, запутавшись. Они сначала решили, что парни затеяли поморочить им головы, но горячность, с какой Маркел обвинял неизвестно в чём Илью, была явно неподдельной. При этом Илья, не медливший в стычке дать по мусалам кому надо, сейчас словно оробел перед пареньком Неделяевым. Тот, обнаглев, будто в некоем непонятном праве на это, наседал:

– Ага, соглашаешься! Хочешь видеть маяк?

– Я не отказываюсь.

– Веришь, что его увидишь?

– Может, да, а, может, нет, - сказал с набитым ртом Илья.
– Не все такие счастливые, как ты.

Маркел засомневался, с насмешкой или нет произнесены последние слова? Он раздумывал, и тут Санечка, заскучав, повернула к Илье голову, отчего на белой жирной шее сделалась складочка, и произнесла:

– Не хватает радостного!

Налив себе в стаканчик самогонки на глоток, выпила, обсосала пупырчатый солёный огурчик, в томлении зажмурилась: