Средних размеров деревянный ящик с ручкой на боку и прорезями для звука с трёх сторон. Судя по потускневшему лаку, стершимся узорам и трещине на верхней крышке, этой шарманке был не один десяток лет. Он почувствовал, как дыхание его прервалось, а сердце забилось, будто сейчас, в этот вот самый миг, проходит он наиважнейший из всех экзаменов в жизни. И, как то обычно бывает с сердцами, оно было право. И ещё понял он, что выбора у него нет никакого - просто потому, что свой выбор он уже сделал. И он повернул дверную ручку.

Мелодично звякнув колокольчиком, лавка впустила его внутрь. Хозяин оказался настолько соответствующим окружающему, что едва проступал на его фоне: седенький, с пышными бакенбардами, уже лет, этак, сто сорок, как вышедшим из моды, в столь же старомодном, лоснящемся на локтях сюртуке, с живым, умным и одновременно, лукавым взглядом выцветшей голубизны, - он, казалось, миг тому сошёл со страниц Диккенса. Словно в подтверждение, на улице послышался цокот копыт и мимо лавки, по брусчатке мостовой проехал крытый экипаж с кучером и фонарём на облучке. Мысленно оглядев себя со всех сторон, он ужаснулся несоответствию собственному. "Эх, - посетовал он, - хоть бы нашейный платок..." Но платок украшал шею чучела на подсолнуховом поле.

– Я..., - он растерялся по-настоящему, как школьник перед строгим директором, - добрый вечер. Я тут увидел у вас в витрине... не могли бы вы быть так любезны...

Его пронзил тускло-голубатый взгляд. Пронизал насквозь, как не пронизывал ещё никто и никогда, и длилось это, казалось, малую вечность.

– Шарманка?
– спросил антиквар.
– Вы ведь о шарманке, верно?

– Да, о шарманке. Видите ли...

– Вижу, - кивнул антиквар, - я вижу. - Его голос был дребезжащий, дряблый, древнее даже его самого, но при этом отличался удивительной политональностью, словно молоточки вконец растроенного клавесина, позабытого и невостребованного, всё ещё не позабыли своих ролей в гармоничном звучании целого.

Он поднялся и, кряхтя и пошаркивая, побрел к витрине. И вот, на столе появилась шарманка.

Настоящая. Первая и единственная в его жизни. Теперь она казалась немного больше и ещё потрепаннее. Многочисленные царапины испещряли её всю, заплечная лямка отсутствовала, а на левом боку, снизу, виднелась латунная табличка с надписью : "Лейпциг, 1878".

Он бережно, бесконечно осторожно и ласково провёл кончиками пальцев по её щербатой поверхности. Так прикасаются к мечте, к идеалу. К чуду. И чудо отозвалось ласковым приятием. Он был заворожен, околдован. Дыхание давно исчезло, да оно и не требовалось: там, где он обитал сейчас - живут иначе.

– Я..., - прошептал он, - это трудно объяснить... дело в том, что я...

– Дело в том, что вы искали её всю вашу жизнь, так?

– Так...

– Но, - продолжал старик, как ни в чём не бывало, - так как жизнью вы жили не вашей, а чужой, то поиски были бесплодны, да и как некто чужой, чею жизнью вы пытались жить, мог бы отыскать вместо вас то, что именно вам и предназначалось, вам исключительно. Так ведь? Это всё равно, что попытаться проникнуть в чужой сон в надежде отыскать в нём разгадки к своему собственному. Но, должен вас несколько разочаровать.
– Он сделал внимательную паузу.
– Эта шарманка неисправна. Она вот уж десятки лет как не играет. И до сих пор никому так и не удалось её починить.

– Это не важно, - поспешно сказал он, и тут же поправился.
– Т.е., наоборот, это очень важно! Я знал, что она неисправна, т.е. надеялся... Я хочу сказать, что... Видите ли... в детстве... в ранней юности, я видел себя настройщиком старых шарманок. Собственно, только им я себя и видел - настройщиком и играющим... А сегодняшний день начался с того, что... я перестал жить чужой жизнью, начал жить своей. И вечером этого же первого дня моей настоящей жизни я нашёл вас, т.е. её, т.е... я хочу сказать... Сколько она стоит?

И вновь старик пронзил его взглядом, словно просветил насквозь. И назвал сумму. Сумма сама по себе была более, чем приемлемой. В той, прежней своей жизни, он счёл бы её ничтожной. Но теперь... Он достал всю свою наличность и пересчитал. Она соответствовала запрашиваемой цене с точностью до цента, словно старик пересчитал взглядом содержимое его карманов.

– Это как раз всё, что у меня есть, - сказал он.
– Больше у меня нет ничего. Вообще. Точнее, от всего прочего я избавился. Правда, я успел оплатить авансом комнату в гостинице на несколько дней вперёд, но потом... Дело в том, что я... ну, в общем, больше у меня нет ничего, и если я...

Он говорил, а руки его сами выкладывали деньги на стол, словно тот, настоящий, кто пробудился в нём лишь этим утром, панически боялся возвращения, другого, прежнего, давнишнего хозяина своего тела и разума, коий в любой миг мог вернуться и заявить права на столь бесцеремонно отобранную у него собственность, и вот, дабы пресечь возможное возвращенье...

– Да, я знаю, что это всё, что у вас есть. Что поделаешь, шарманка именно столько и стоит.
– И он сокрушенно развёл руками.
– Впрочем, добавил он после хорошо выдержанной паузы, - есть один вариант. Вы сказали, что мыслили себя настройщиком и хотели бы её починить, так?