– Я согласен, - произнёс он. Произнёс почти мгновенно, словно давно уже всё обдумал и только и ждал, что предложение будет высказано вслух. Конечно, ничего такого не было, предложенное явилось ему полнейшей неожиданностью. Просто, в тот же миг, когда в воздухе ещё витало эхо последних слов антиквара, ему явился образ: он Антонио Строццини. В лавке древностей или где угодно ещё, но - Антонио Строццини, антиквар и искусствовед. Он представил себя им и мгновенно понял, нет, ощутил всем своим существом, что именно его он и искал, искал с того самого момента, когда на пыльной сельской дороге покинул своё роскошное спортивное авто, зашёл в закусочную и... исчез. Антонио Строццини. Он понял, что обрёл себя - того, коим всегда и был, предчувствовал, осознавал, тяготясь несоответствием. Обрёл себя. Оказывается, иногда для этого требуется всего лишь набрести на лавку древностей, в единственно правильноим местовременьи, предварительно стерев перед этим себя-прежнего. Вот и всё.

– Я согласен.

– Я знал, что вы согласитесь. Иначе и быть не могло, это было бы... эээ... неправильно. Понимаете? А уж что-что, а неправильности я различать умею и, думаю, вы тоже. Да, и ещё одно: с этого самого момента тебе следует называть меня не иначе, как Джузеппе или Пепе. И исключительно на "ты"! Договорились?

– Конечно, Джузеппе.

– Вот и чудесно, Антонио. За нас!

***

Как-то раз, весной, в раннее тихое утро, когда лучи солнца едва тронули туманную пелену над Арно, а голуби оглядывались спросонья, готовясь занять свои места на пияццо и статуях, случайный прохожий, объявись он ненароком в одном незаметном переулке, что между Palazzo Strozzi и Via de' Tornabuoti, смог бы заметить как два человека поставили стремянку у лавки древностей. Они осторожно сняли висевшую над ней вывеску и столь же аккуратно укрепили другую. Чёрные с позолотой буквы в античном стиле, как то и подобает такому месту, как это, гласили:

Антонио & Джузеппе Строццини

лавка древностей

с 1884

Но откуда было взяться прохожему в этот рассветный час, пусть даже и в таком волшебном городе.

Если вам когда-нибудь доведётся побывать во Флоренции, быть может вы сподобитесь его встретить, как встретил я. Он неспеша брёл вдоль набережной Арно, от Ponte alle Grazie до Ponte Vechio и обратно, то прислоняясь к фонарному столбу, то облокотясь о парапет, брёл, и столь же неторопливо вертел ручку своей шарманки. Фонари уже зажглись, и их желтоватый свет колыхался в водах Арно точь-в-точь в ритме его мелодии. Я и прежде никогда не мог пройти равнодушным мимо шарманщиков, но этот был удивительный. Он, словно бы возникнув из ниоткуда, сотворился из самого пространства, веками ткавшего над городом утонченно затейливую канву. Неопределенного возраста, в одежде, казавшейся одновременно сошедшей с полотен Ботичелли и, в то же время, как нельзя более естественной, - он скользил взглядом по окружавшим его камням и людям, столь же далёкий и неземной, как его облачение и чарующая музыка. Улыбка ни чем не замутнённого счастья играла у него на губах.

Я был не в силах оторвать от него взор и, околдованный, двинулся за ним, когда он, покинув набережную, углубился в перепетья проулков старого города. Я шёл за музыкой шарманки, дальше и дальше вглубь, а таинственная фигура то проявлялась под фонарём выцветшим дагерротипом, то исчезала в клубах невесть откуда взявшегося тумана, доколь истончилась и стихла, будто растворясь, то ли в тумане, то ли в неверном свете фонарей, а может, в самом времени пространств.

Собственно, ничего иного я и не ожидал. Это было правильно.

20. IV. 18