Она допивает свой кофе. Мне вспоминается публикация Сейди, в которой она пишет, что Фарах поначалу ничего не сообщала полиции, потому что боялась. Теперь я понимаю — по крайней мере, в какой-то степени, — что это такое — бояться.

— Я надеюсь, они позволят тебе остаться.

— Спасибо, — говорит она. — Я тоже на это надеюсь.

Она подходит к раковине, чтобы вымыть свою чашку.

— Не надо, — говорю я, забирая у нее чашку. — Пожалуйста, дайте ее помою я. Это одно из тех немногих дел, которые я все еще могу делать сама.

— Спасибо, — говорит она, поворачиваясь, чтобы уйти, но потом снова поворачивается ко мне: — Детская комната для вашего ребенка — она такая красивая! Этому маленькому мальчику очень повезет.

Я улыбаюсь ей, зная при этом, что очень скоро она узнает о нашей семье всю правду.

Ли не очень-то рад этим курсам. Точнее говоря, совсем не рад. Я все еще хорошо помню, какую он состроил мину на прошлой неделе, когда взялся за подгузник, вымазанный в смеси дрожжевой пасты и арахисового масла. Меня, откровенно говоря, даже удивило, что он не встал и не вышел вон. Играть в мамочек и папочек — развлечение явно не для него. Я до сих пор удивляюсь тому, что он вообще согласился ходить на эти курсы. Я не знаю, что ему сказала Анджела и как она его убедила, но я абсолютно уверена, что он уже жалеет, что согласился.

Мы припарковываемся возле колледжа, в котором проходят занятия. Ли, выйдя из машины, хлопает дверцей и подходят к моей дверце. Рядом с нами останавливается еще один автомобиль. Когда Ли открывает мою дверцу, я вижу, как из того автомобиля появляется мужчина. Я узнаю его: он тоже ходит на эти курсы, — но я не могу вспомнить, как его зовут.

— Думаю, им следовало бы выделить пару специальных парковочных мест для беременных женщин, — шутит мужчина. — Странно, что у супермаркетов нет парковочных мест под названием «Мама и ее живот».

Ли ему улыбается, но, я думаю, только потому, что считает для себя необходимым быть вежливым. Вряд ли эти заявления кажутся ему смешными. Он помогает мне выйти из машины и затем захлопывает дверцу. Женщина из соседнего автомобиля, выкарабкиваясь из него, тихонько ворчит.

— Привет, Джесс, — говорит она. — Все труднее и труднее, правда?

— Да, — отвечаю я. — Все труднее и труднее.

Я не могу вспомнить ее имя. Кажется, ее зовут Рейчел. Или Шарлотта. По-моему, каждую вторую из женщин, посещающих эти курсы, зовут либо Рейчел, либо Шарлотта. Они, конечно же, все старше меня, причем большинство из них — лет на десять. И у всех у них, похоже, есть — в отличие от меня — какая-то своя карьера.

— Интересно, чем они займут нас сегодня вечером, — говорит женщина, когда мы идем все четверо к входу.

Ее спутник открывает и держит для нас дверь, и я, проходя мимо него, говорю ему «Спасибо!».

Как только мы оказываемся внутри, Ли берет меня за руку. Это как бы противоположность той ситуации, когда ты ребенок и когда ты быстренько высвобождаешь свою руку из руки мамы, завидев знакомых людей. Я не знаю, какое чувство мне при этом испытывать — радость или грусть.

— Должен признать, что вы намного лучше справились с подгузниками, чем я, — говорит спутник этой женщины Ли.

— Да, но когда нам придется иметь дело с настоящими подгузниками, они будут вымазаны не в дрожжевой пасте, правда? — говорит в ответ Ли.

Они оба смеются. Ли, похоже, нравится этим двоим. Они, наверное, вспомнят об этом эпизоде, когда услышат, что его обвинили в том, что он меня убил (пусть даже и неумышленно). Скажут что-то вроде: «У него ведь, по-моему, было очень хорошее чувство юмора» и «Он всегда помогал ей выходить из машины и держал ее за руку».

Мы заходим в комнату. Стулья в ней расставлены полукругом. Все рассаживаются так, чтобы беременные женщины и будущие папы были вперемешку. Мы садимся в самом конце. К нам подходит преподавательница, которую зовут Кэт.

— Здравствуйте, Джесс. Как ваша изжога?

— Все так же жутко.

— А вы пытались есть понемножку, но часто?

— Да, но толку от этого пока нет.

— Ну, страдать вам, по крайней мере, осталось уже недолго. Три недели, да?

— Да, примерно три недели.

Я не говорю ей, что роды у меня будут на шесть дней позже предполагаемого срока. Такого ведь заранее никто знать не может.

Кэт становится лицом ко всем собравшимся, когда все уже на месте.

— Я надеюсь, что все себя чувствуют хорошо и комфортно — настолько комфортно, насколько можно чувствовать себя при подобных обстоятельствах.

Я смотрю по сторонам. Ли — единственный, кто не улыбается. Его челюсти плотно сжаты. Он ненавидит эти курсы — я это знаю.

— Так вот, рассмотрев на прошлой неделе некоторые практические вопросы обращения с новорожденным младенцем, мы сегодня вечером уделим больше внимания эмоциональной стороне — как для вас, так и для вашего мужчины.

Мне кажется, что я слышу, как Ли издает стон, — даже если больше никто этого не слышит. Нас всех делят на две группы — будущие мамы и будущие папы — и просят перечислить — в порядке важности — наши личные эмоциональные и физические потребности, которые возникнут у нас после рождения ребенка. Я почти ничего не говорю: мне нет в этом необходимости. В этой группе есть две женщины, которые говорят намного больше всех остальных. Для меня проще всего лишь кивать в знак согласия с ними, когда они переводят свой взгляд на меня. Раза два я кошусь на Ли. Он тоже не проявляет большой активности, и лишь один раз я слышу, как он тихонько хихикает. Они, мужчины, видимо, заговорили о сексе.