Как не кстати, я хотел с ней поговорить сегодня о Зен. Знаю, это бы все могло испортить, а у нас дела шли очень хорошо. Я сказал ей о своих чувствах. Я привел ее в свой дом. Я еще раз убедился, что мне никто не нужен кроме нее. И именно поэтому не хотел рисковать и врать. Я считал, лучше сказать сразу. Ничего «такого» не произошло. Да, я облажался. Но ведь я ее люблю, и уверен, что больше никогда такого не повторится. И я готов на все, чтобы она это поняла.

Теперь же... я ни за что бы не решился ей рассказать. Сейчас это бы просто ее добило. Нет. Я не могу. Все, что произошло с Зендаей – в прошлом. Теперь я должен быть рядом и постараться ей помочь. Холли сказала, что Мэри держится, но она за нее боится, и попросила меня приехать в паб и побыть с ней рядом, пока все не закончится. Меня не надо было просить. Едва я услышал о смерти мистера Беккета, я уже сидел в машине и направлялся в сторону Кингстона.

Праздничное настроение, как рукой сняло. Меня начинал раздражать рождественский свитер на теле, а также рождественские песни на радио. Выключив его, я ехал в абсолютной тишине, подбирая слова, которые скажу при встрече. Как поддержать человека в такой ситуации? Никогда не знал, чем я могу помочь. Все слова в такие моменты вообще никому не нужны. «Все будет хорошо» звучит, как насмешка, для человека, чья жизнь в один прекрасный момент поменялась и уже никогда не будет такой, как прежде. Наверное в таких обстоятельства, лучше просто быть рядом.

Припарковав машину на своем уже привычном месте (удивительно, почему именно оно всегда свободно?), я пошел в сторону паба. Осторожно тяну на себя дверь и захожу внутрь. Очень странно видеть это место абсолютно пустым. Никакой музыки, никакого алкоголя рекой, никаких шумных компаний. Тишина. Оглушающая тишина. Зал паба почти не освещается, лишь несколько ламп проливают тусклый свет на предметы интерьера. Я решил поискать Мэри сначала на первом этаже. Убедившись, что моей девушки нет в зале и кухне, я подхожу к неприметной двери в углу барной стойки. «Комната Трэвора» дошло до меня. Аккуратно стучу костяшками пальцев по дереву и открываю дверь.

Кожа резко покрывается мурашками. Здесь такой дубак, будто в холодильной камере. Окна открыты нараспашку и температура в помещении уже упала до уровня улицы – по ощущениям около -4 градусов. Комната мистера Беккета была небольшой, но уютной. В углу стояла односпальная расправленная кровать. Рядом расположилась невысокая тумбочка, на которой лежали книги. У окна нашел себе место большой дубовый письменный стол, возле которого и сидела Мэри. Она сидела на полу, перебирая в руках какие-то бумажки. Я не видел ее лица, но почувствовал, как внутри все холодеет, но уже не от зимнего ветра, а от ощущения пустоты и боли. Девушка не слышала, как я вошел, раскладывая документы вокруг себя слегка трясущимися руками и окоченевшими пальцами.

– Мэри, – тихонько зову ее я, и девушка вздрагивает. К моему удивлению она не оборачивается. Не отрывается от своего занятия. Не реагирует.

– Здесь очень холодно. Ты заболеешь, – делаю шаг к окну и закрываю распахнутые створки. Даже от одного взгляда на нее меня прошибает дрожь. На ней одета лишь тонкая майка, а воздух в помещении ледяной. Не удостоив меня и взглядом, она отвечает:

– Было душно, надо было проветрить, – дочитав еще одну страницу, она откладывает ее в стопку справа от себя и наконец-то поднимает на меня глаза. – Что ты здесь делаешь, Том? Я думала ты вернешься в город завтра.

Глаза... зеркало души... они могут сказать вам больше, чем что-либо на этом свете. Они были созданы, чтобы говорить правду. Посылать сигналы. И глаза Мэри кричали. Все тело напряжено, как натянутая струна. Она дрожит от холода, но видимо еще этого не понимает. На лице никаких эмоций. Спокойствие. Уверенность. Но глаза! Они кричали. В них плескалось столько всего. Весь спектр эмоций. По большей части боль утраты и отчаяние, но где-то проскальзывал и страх.

– Холли рассказала мне, – осторожно начинаю я, присаживаясь на пол рядом с ней. Она немного поморщилась, но затем снова выпрямила спину.

– Не стоило приезжать. Я в порядке, – и будто в подтверждение своих слов, вновь берет какую-то папку и начинает читать. Я не знаю, как реагировать. Ожидал увидеть все, что угодно: слезы, истерики, злость. Но не безразличие и спокойствие. Меня сбивает с толку то, что она произносит, и то, как ведет себя ее тело. Ее потряхивало. Тремор в руках и грудной клетке, прерывистое дыхание, покрасневшие глаза. Но эта апатия, отсутствие какой-либо мимики, тихий и спокойный голос шли в разрез с моими представлениями о людях, переживших утрату близкого человека.

– Я хотел быть рядом, если тебе понадобится какая-либо...помощь, – я хочу до нее дотронуться. Взять за руку. Обнять. Но сейчас, она словно маленькая колибри. Стоит пошевелится и спугнешь.

– Спасибо конечно, но лучше бы ты остался с семьей. Мне нужное многое сделать, – она кивает в сторону документов. Мне неприятно и обидно. Я думал, что поступаю правильно, приехав сюда. Я хотел ее поддержать, разделить с ней эту боль. Но Мэри это не нужно. У нее «много дел». Эта фраза бьет меня под дых. Этот холод и безразличие в голосе. Я начинаю жалеть о том, что вообще решил, что ей понадобится моя компания. Кто я такой, чтобы она делила со мной боль? Вот мистер Беккет был ей близким человеком, а я... Мысленно даю себе оплеуху. Холланд, ты болван. Она тебя любит. Мэри об этом говорила и не раз проявляла свои чувства действиями. Очнись! Это же просто защитная реакция. Ее типичная защитная реакция. Бежать! Скрыться! Спрятаться! В этом вся Мэри. Жизнь наносит ей удар, а она подставляя вторую щеку, сворачивается в калачик и погружается внутрь себя. Ты же знаешь ее. Ты же видишь, что ей тяжело. Она просто не хочет казаться слабой. Что ж... в эту игру могут играть двое.