– Вероятно, в прошлой жизни?
– слова не так далеки от истины. Не в плане кармической связи всех душ, а во вполне реальной связи, но существовавшей в тот период прошлого, что превратился для меня в другую жизнь.

Эдвард принимает мои слова в буквальном их значении, не видя или не желая видеть подтекста и двойного дна, под которым прячется истина. Он едва заметно и смущенно улыбается. Словно мы говорили о религии, и он не хочет задевать моих чувств. Видимо, в его глазах я теперь последовательница буддизма. На самом деле о буддизме я знаю не так много и никогда не задумывались даже над посещением ашрама1.

– Значит, ты веришь в прошлые жизни?

– Тогда придется сказать, что я верю в судьбу и признать неслучайность нашей встречи. В ней есть смысл, причем гораздо более великий, чем мы себе можем представить.

– Вполне может быть. Я не очень люблю случайности, они привносят хаос.

– Но если все предопределено и в нашей встрече есть смысл, то не так много вариантов дальнейшего развития событий. Мы должны будем пару месяцев или лет встречаться, при определенном везении заключим брак и воспитаем как минимум троих детей.

Эдвард едва сдерживает рвущийся наружу смех. Его красивые губы дрожат.

– Почему так много?

– Разве станут высшие силы растрачивать энергию по пустякам? Если уж смысл есть, то он должен быть значимым. Согласись, свести двух человек для того, чтобы они выпили по чашечке кофе и разбежались, это же безумие.

– Тем более что кофе в столовой отвратительный.

– Зато бриоши вкусные. То есть мне нравятся. Но мужчины ведь не питают таких сильных чувств к сладостям.

– Увы, я прискорбное исключение.

– Прискорбно, что к этому времени у них не осталось бриошей.

– Думаю, я смогу выпросить несколько. В этом преимущество лицемерного подонка.

– А я не заметила, что говорю с подонком. Теперь я хотя бы поняла, почему ты столь восторженно отозвался о моей внешности. Стоило отнести это насчет лицемерия.

Его лицо внезапно утрачивает всякую несерьезность, и говорит он уже не как хороший славный парень, а как проповедник со своей кафедры.

– В этом я только и был честен. Не обижайся, но я считаю, что девушка либо красивая, либо запоминающаяся.

– Значит ли, что красивая девушка всегда будет предана забвенью?

– Ну представь себе цветочную поляну. Каждый цветок на ней идеален и, несомненно, красив, но как отличить один от другого? Только тот бутон, что имеет изъян, выделяется из всего разнотравья.

– Но будет ли он красив, обретя уникальность? Или станет всего лишь изгоем, досадной помаркой природы, оскорблением для взыскательного эстетичного взгляда?

Моим идеалом, моим стремлением всегда была и остается красота цельная. Не имеющая дефектов и даже не подозревающая о несовершенстве. Самая мысль о чем-то подобном ей оскорбительна. Поэтому на стенах моей спальни висели плакаты с идеально прекрасными телами кумиров. Поэтому я служила Элис. Поэтому в меру своих сил врала, создавая изо лжи и долларов красивые рекламные баннеры, ролики и картинки. Красота, которой я поклоняюсь, не может иметь пятен и трещин.

Я точно не забуду той красоты. Или я уже забыла?

Я осознаю, что не помню лиц, окружавших меня столько лет и смотревших со стен на течение моей жизни. Они превратились в размытый отпечаток, в мысль о прекрасном, в чувство. Элис уже не такая. Она превратилась в пораженную болезнью самозванку, в тень подруги, укравшую вместе с телом воспоминания. А мои проспекты и баннеры, давно ставшие мусором, слились в яркое пятно, засевшее где-то глубоко в мозгу. Неужели, если красота идеальна, то она не оставляет отпечатков своего существования? Как будто лишить ее изъяна – все равно, что лишить человека рук и ног.

Я бросаю «на стол» последний аргумент. Помимо всего прочего, это неплохой шанс намекнуть на мои чувства.

– Ты же сам красив как бог, без единого изъяна.

– У меня есть изъяны, - он, словно разочаровавшийся в жизни глубокий старик, печально качает головой.
– Помимо всего прочего, именно поэтому я такой подлец. Нужно ведь выделяться.

– Надо признать, подлецы притягивают женское внимание.

В столовой Эдвард, пользуясь своей подлостью, а также щедро приправляя просьбы лицемерными комплиментами, выпрашивает десять пирожных и целый термос с какао. Какао я не пила с раннего детства, и у него навсегда остался вкус неторопливых, наполненных тишиной утренних часов. Бледные солнечные лучи – Форкс не был щедр на ясные дни – полосы света, лежавшие на вытертом ковре у дивана. Мягкие подушки, пахнувшие лавандой и пылью. А еще теплом. Мои поджатые босые ноги, укрытые пледом, и расслабленно-приятные мысли в голове. Интересно, были бы они такими же расслабленными, знай я, что в следующий раз буду пить какао с красивым, как античная статуя, мужчиной в старом замке, куда проникла незаконно после освобождения из тюрьмы. Была бы я вообще спокойна, зная, что придется отсидеть несколько лет? Навряд ли, но и менять бы я ничего не стала. Даже Джейкоба. Потому что, несмотря на его дикий нрав, он был частью моей жизни, еще одним фрагментом красоты. Бликом, отраженным от ее зеркальной поверхности и осветившим мои дни именно тогда, когда это было необходимо. Без его помощи я вряд ли смогла бы выбраться из черной ямы, в которую толкнула меня смерть Элис. Равно как и не оказалась бы в другой, не менее холодной и темной, яме.