Вспоминать Джейкоба, глядя на то, как Эдвард с лукавой улыбкой ставит на стол поднос с булочками, не хочется. Я изгоняю ненужные образы из головы и улыбаюсь в ответ. Вспоминаю одну из лучших улыбок прошлого. Из тех времен, когда важнее всего было угодить клиенту и продать не только товар, но в первую очередь себя и свои услуги. Она в нужных пропорциях соединяет обаяние, загадку и намек на большее. Людям нравится, когда их обманывают.

Но Эдварда я обманывать не хочу. Однако, правда, сказанная в первые же минуты знакомства, может убить все то, на что я надеюсь. Она, как острое стальное лезвие, разрубит возникшие между нами нити симпатии. Вместо правды, у меня есть моя коммерческая улыбка. И я готова поставить последние сто долларов на то, что она делает столовую светлее, освещает унылые стены, разгоняет затаившуюся в углах тоску.

– С моей одержимостью сладким стоило стать поваром или кондитером.

– Почему же ты выбрал другую профессию?

– Выбирая их двух страстей, я предпочел ту, что была сильнее. Я избрал музыку.

– Ты музыкант?

Это открытие немного меня удивляет. Возможно, потому что в моем представлении музыканты – это уже немолодые мужчины с печатью усталости и отвращения на лице. В застиранных футболках и стоптанных ботинках. Именно такие за пару сотен писали заставки для рекламных роликов. Глядя на них, можно было подумать, будто они потеряли в жизни все, что только возможно. Эдвард – абсолютная противоположность этих неудачников. Для начала у него слишком белая футболка. И чересчур приятный смех, такой просто не может быть у человека с пустотой в душе или с черным колодцем в мозгу. Его смех словно рожден в эдемских садах.

– Только не думай, что раз я такой симпатичный, то выступаю с группой таких же заламинированных мальчиков и пою сладенькие песенки о неразделенной любви.

Хотя мысль о попсовых певцах не пришла мне в голову, я ясно осознаю, что именно эту нишу Эдвард мог бы занять. У него вполне коммерческая внешность. А то, как его футболка обтягивает широкие плечи и крепкий торс, могло обеспечить неплохие продажи альбомам. Я сама, будучи подростком, сходила с ума от сексуальных мальчиков из телевизора. Их сладкие голоса обещали рай, и я всеми силами пыталась пробраться за прутья золотой решетки. Я хорошо понимаю новое поколение девочек, при виде кумиров срывающих с себя белье и готовых отдать последние деньги за билет на концерт. Это тоже часть жизни, часть мира красивого обмана и лживых обещаний. Ты никогда не станешь женой ни одного из этих красавчиков. В глубине души ты понимаешь, что тебе нужен кто-то более практичный. Но главное – красота. Идеал, которому можно поклоняться. Твои мечты, как безумно дорогое платье, которое одеваешь только на праздник, для всех остальных дней у тебя найдется одежда попроще. Как нежный шелк, касания мечты ласкают душу, дарят удивительные ощущения, иногда просто помогают выдержать. Тяга к красоте – это и твоя слабость, и твоя сила. Источник и цель. А мальчики из телевизора, сколь бы наиграно не было их поведение и отретушированы лица, это современный вариант служителей культа. Их яркие, вызывающие, порой откровенные, порой нарушающие приличия одежды – это облачения жрецов богини Красоты. Богини Лжи.

Я вижу, что Эдвард мог бы быть одним из них. Не вызывает сомнения, что он отмечен особой печатью богини. Каждую секунду, что мне удается любоваться четкой линией его скул или плавными очертаниями рук, замечать золотистые, похожие на пыльцу, крапинки на радужке и едва заметный румянец на чистой как снег коже, я ощущаю растущий теплый комок в животе. Внутри меня возникает собственное маленькое солнце. Общаясь с Элис, я купалась в лунном озере, а сейчас меня омывают волны тепла и жара.

Я отнюдь не сентиментальна и не склонна давать себе раскисать, но в присутствии Эдварда со мной творится нечто странное. Я поняла это еще во время нашей первой встречи, убегая из кабинета. Спящий прекрасный принц после пробуждения оказался королем. Великолепно! Сердце мое не знает, как ему правильно биться. То ли взмыть вверх, то ли рухнуть в пятки. В смятении оно силится исполнить забытую мелодию счастья. С удивлением замечаю, что мои руки дрожат. Я быстро прячу их под стол.

– Еще маленьким я услышал, как один из пациентов отца, приглашенный на обед, играет на стоящем в гостиной рояле. До этого он казался мне нелепой огромной грудой дерева, мешавшей бегать и играть. На моих глазах бесполезный жалкий инструмент преобразился. Я словно увидел исходящие от него магические волны. Этого не описать словами, но мне как будто дали испить из источника истинного зрения, и я наконец-то взглянул на мир другими глазами. Увидел под серым слоем обыденности яркую, играющую красками изнанку. Я находился под впечатлением несколько дней, в течение которых, можно сказать, и решилась моя судьба. Еще ребенком я сделал свой выбор, хотя ни отец, ни мать меня не поддержали. Отец хотел, чтобы я продолжил традицию и как все мои предки, стал врачом. Лечить людей – это призвание, и оно у нас в крови, говорил отец. Но в моей крови было совершенно иное предназначение. Я чувствовал это каждую секунду, когда кровь наполняла сердце, – он вдруг обрывает рассказ.
– Я, должно быть, мелю чепуху. Какой кошмар, вместо того чтобы соблазнять симпатичную девушку, я говорю о себе. Так, теперь ты узнала второй мой недостаток – запущенное самолюбие.

– Мне интересно тебя слушать. И пока что ты не сказал ничего такого, чтобы розовый туман в моей голове рассеялся. Ты по-прежнему идеален.

Он комично вздыхает и, словно в приступе горькой задумчивости, подпирает щеку.

– Что же мне сказать такого, чтобы ты могла увидеть истинную мою сущность? В такие моменты я жалею, что никого не убил. Или бандиты еще больше привлекают девушек?

– Музыкант-бандит, м-м-м звучит офигенно заманчиво. Запретный плод сладок.

– Но, как часто замечал мой отец, сладкое вредит здоровью.

– Я точно не из тех, кто бережет свое здоровье. Иначе сидела бы на строгой безуглеводной диете.

– Такая бывает?

– Моя подруга сидела на ней. Никаких пирожных, хлеба и даже фруктов. Только мясо, белки и рыбий жир.

– Жуткое меню, кого угодно убьет.

– К сожалению, она умерла не от диет.

Сама удивляюсь тому, как легко я говорю ему про Элис. И про ее смерть. Горечь, которая обычно поднимается в моей душе, стоит вспомнить прошлое, в этот раз не кажется черной и липкой как битум. Это, скорее, светлая грусть. Словно бы я не тащу прошлое, подобно узнику, несущему свои кандалы, а отпустила его и примирилась с собой. Такая перемена немного пугает. Я привыкла к тому, что иду по болоту, а под ногами хлюпает грязь. Твердая почва кажется непривычной, я не могу понять, как двигаться по ней, я забыла.