Нагнувшись, подбираю книгу. Это дневник в приятной на ощупь кожаной обложке. Первая запись датирована завтрашним днем. И сделана она моей рукой или тем, кто подделал мой почерк. Буквы имеют хорошо знакомые особенности: чуть корявые и рыхлые. Психолог, изучившая мои записи, со знанием дела называла меня несобранной и нерешительной. Поскольку я не хотела с ней общаться, ей приходилось вытягивать сведения из букв и моей манеры одеваться. И что бы она сказала сейчас? Что ее пациентка сошла с ума? Что вновь хочет причинить себе вред, разбивая зеркала? Что придумывает несуществующих людей и предметы? Шла бы она на хрен.

Усевшись на свободное от осколков место, я читаю дневник. В нем нет ни слова о том, что происходит со мной сейчас. Я просто проснулась следующим утром. В своей вроде-как-кровати в башне. Проглотила невкусный завтрак в столовой и с наслаждением съела три шоколадных кекса, покрытых слоем крошащейся малиновой глазури, которые принес Эдвард. Через неделю он узнал правду. Вспомнил мое лицо по увиденной в газете заметке. Наши трагедии оказались рядом. С одной стороны страницы – репортаж о судебном процессе, с другой – некролог, посвященный его матери. Он часто смотрел на эту вырезку, носил в кошельке так, что сгибы пожелтели и изорвались. Порой переворачивал. Но скорее машинально, чем осознанно. Он не видел лица девушки, обвиненной в нанесении увечий своему парню. Это лицо было размытым, существовало за гранью его жизни и интересов. До нашей встречи. Наконец-то он меня узнал. Прочитал те немногие слова, которые еще сохранились и их можно было разобрать. Но хватило бы и огромного заголовка. Вторая Батори . Довольно банальное, но весьма говорящее название для статьи. В отличие от журналистов Эдвард дал мне шанс, он не стал делать выводов сразу, а позволил мне рассказать обо всем самой. Он сидел и смотрел в мои глаза, в их черную глубину. Проживал со мной тот вечер, когда, устав терпеть побои, я схватилась за нож.

Вокруг ничего не происходит. Тишина и обманчивое спокойствие против воли вводят разум в полусонное состояние. Веки сами собой опускаются. Мне кажется, будто мир лишь на секунду погружается во мрак и когда я открою глаза, то ничего не изменится. Однако после пробуждения меня ждет не пустая комната с усеянным осколками полом, а тот самый зеркальный лабиринт, что я так долго искала. В первое мгновение я считаю происходящее продолжением грез. Но чем больше проясняется рассудок, тем отчетливее становится осознание реальности и тем больше растет в сердце страх. И одновременно с ним восхищение.

Тысячи отражений словно плывут в океане серебряного света. Некоторые из отражений окружены туманом и их почти не видно, другие, наоборот, такие четкие, как фотографии с повышенной резкостью. Именно так я представляла себе жизнь. Обман и реальность сплетаются вместе настолько плотно, что их невозможно разделить. Как невозможно разделить себя на части, разорвать минуты и секунды. Время – сплошной поток. Правда и ложь произрастают из общего корня. Как добро и зло. Причем обман – это не всегда плохо, а правда не гарантирует счастливого будущего.

Я творила обман, но мои намерения были чисты. Я лишь хотела внести красоту в серые жизни других, иногда в свою.

Моя мать говорила правду и нанесла ужасный удар по мне и моей вере в людей, ее поступок был злодеянием.

Элис сочиняла сказки, жила фантазиями – это был для нее единственный путь к спасению.

Джейкоб притворялся тем, кем он не был, выглядел милым и добрым парнем, тогда как внутри него жило чудовище.

Каждый использует оба инструмента и сам решает, из каких нитей плести судьбу. Не стоит судить других за их выбор. Глядя в глаза отражениям, я прощаю мать, принимаю ее право быть честной, хоть это и непросто. Я нахожу в себе силы простить Джейкоба. Мне стоило быть внимательнее и сразу заглянуть за красивую оболочку. Мне следует быть осторожнее с тем, что кажется красивым. Я не должна слепо возносить себя на алтарь красоты и служить ей как моему богу. Мне требуется принять не только красоту, но и уродство, как я принимаю не только правду, но и ложь.

Я знаю, что передо мной два пути. Сказать Эдварду правду и долго вымаливать прощение. Не прочитав дневник до конца, я не знаю, не отвернется ли он от меня несмотря на приложенные усилия. Но теперь я могу украсть его бумажник и сжечь газетную вырезку. Предать огню его прошлое и его боль. Сжечь свое прежнее лицо и уничтожить страдания. Моя история почти забылась, и с годами она будет звучать все менее громко, волны, порожденные ей, утихнут. Скорее всего, Эдвард никогда не узнает правды, особенно если мы будем жить в глуши. Я смогу быть счастлива, стоит лишь довериться лжи. Сделать свое прошлое менее отталкивающим.

Что я выиграю, сказав правду? Я лишь потеряю Эдварда и смогу считать себя честной. Но в том, чтобы считать себя честной, нет никакого наслаждения и пользы. И я уже знаю, что выберу другую тропинку. Сверну на дорогу обмана. Она всегда была мне ближе. Я хорошо научилась врать и создавать иллюзии.

Сотни отражений следят за мной. Каждое, как острое лезвие, сдирает новый слой. Моя душа обнажается, и я без страха смотрю на свои несовершенства и признаю пороки так же, как добродетели. Я не идеальна и не стремлюсь к этому. Все, что мне нужно, это моя жизнь и любимый мужчина рядом. Ради себя я готова идти на сделки с совестью и совершать преступления. Если нужно будет защищаться, я не остановлюсь, мои руки помнят, как держать нож. Но я не чудовище, я не причиняю другим боль ни ради забавы, ни во имя придуманных давно чужих моральных принципов. Мне плевать на подсказки и осуждающий шепот. Я бы ради своей дочери солгала.

Словно подхватив мои мысли, чужой голос повторяет «твоей дочери». В одном из зеркал появляется девочка. Прекрасная, нежная, как цветок розы, но такая же колючая, как шиповник. Выращенная среди восхитительных мелодий, прекрасных сказок, потоков любви. Среди ароматов шоколадного печенья и теплого молока. В надежных, но отнюдь не мрачных стенах. Она с детства видит красоту природы – яростный напор весны и мудрую грусть осени. Беззаботность лета и серьезное лицо зимы. Я подарю ей оба мира – и мир прекрасного, где правит король Обман, и суровую реальность, подвластную строгой мадам Правде – слепой и неулыбчивой, чьи тонкие губы лишь изредка трогает улыбка. И чей строгий лик пугает. Я научу свою дочь не бояться. Любить и принимать все, что может дать жизнь, идти посередине улицы, а не прижиматься к одному краю. Я не хочу, чтобы она, как я сама, оторвалась от истины и позволила себе жить иллюзиями, не замечая того, что происходит вокруг. Но я не хочу лишать ее той красоты, что может подарить ложь.