Кто я вообще? Меня и нет вовсе. Жалкое существо, которое бьет и отдает кому попало собственный отец словно свою вещь. Он распустил отвратительную сплетню, что певица Лекса бросила эстраду из-за великой любви и ударилась в религию. Замаливает грехи и готовится к свадьбе. Вы не знали, что Лекса на самом деле Севда и она мусульманка? Чеченка? Неужели? Ну вот знайте.

И посыпались гнусные комментарии, полные ненависти и расовой нетерпимости, какие-то обвинения и оскорбления. Где-то я читала высказывание, что публика, которая рукоплещет твоей коронации, будет так же рукоплескать на твоей казни. И это оказалось правдой – они рукоплескали. Они орали дикие лозунги. Все те, кто пели мне дифирамбы, готовы были лично сжечь «черномазую сучку» живьем. Предательница, террористка… чего я только там не читала. Вот так и закончилась моя карьера певицы. А была ли она? Скорее всего, нет. Отец просто позволил мне так думать. А потом жестоко разломал всю мою жизнь.

На примерку свадебного платья Башира со мной не поехала. Я подстроила ей расстройство желудка. Меня сопровождали охранники, которые не посмеют мешать мне и, если я прикажу ждать за дверью салона, они так и сделают.

Я не знала, когда Андрей приедет и приедет ли вообще. Пока вокруг меня суетились продавщицы, примеряя платья, лифы, фату, корсеты. Я стояла напротив зеркала и только кивала головой, чувствуя, как меня снова накрывает волной дикого отчаяния. Заходила в примерочную, смотрела на свое отражение в белоснежном наряде и начинала задыхаться. Оказывается, я до безумия ненавидела белый цвет.

– Вам подойдет более закрытое декольте, - кудахтала продавщица, а я усмехнулась – конечно, закрытое, потому что возле ключиц все еще остались следы от побоев. Заметив их, женщины многозначительно переглядывались, а мне было наплевать. Честно говоря, я бы и это платье надела. Они ведь не знают, что я себе не свадебный наряд выбираю. Мрачно улыбнулась своему отражению, а одна из дизайнеров поправила на мне фату, прикрывая лицо вуалью и расправляя воланы на подоле платья.

– Примерьте вот этот верх. – Протянула мне другой лиф, усеянный белыми розами.
– Вы наденьте, а Светочка поможет вам зашнуровать. Вас даже в корсет затягивать не надо. Какая же точеная у вас фигурка. Такая стройная. Хрупкая. Пока вы примеряете, я пошлю девочек еще несколько платьев принести на примерку. Вижу, вам пока ничего особо не понравилось.

Я кивнула и зашла в примерочную, чувствуя, как от духоты кружится голова, и в отчаянии спрашивала себя уже сотый раз, когда он приедет и приедет ли. Я уже здесь несколько часов. Этот кошмар нескончаемый. Я скоро не выдержу, меня и так трясет от всего этого фарса с примеркой и выбором. Так и хочется им сказать, что мне наплевать, в каком платье подыхать.

Смотрю на отражение свое застывшим взглядом, на вышитые белые цветы со сверкающими стразами, и глаза слезами наполняются, а потом вздрогнула, когда дверь в просторное помещение с зеркальными стенами приоткрылась и тут же беззвучно всхлипнула, глядя через зеркало на того, кто вошел в примерочную и прикрыл за собой дверь на ключ. Стоит за спиной и смотрит на меня. Ни слова не говорит. Потом руку на горло мне положил и к затылку губами прижался.

– Красивая… какая же ты красивая, Александра. Ты вообще представляешь, насколько ты красивая? – и кончиками пальцев по шее водит, по ключицам, лаская каждую выступившую бисеринку мурашек и вызывая новые щекочущим затылок дыханием.

И все… исчез весь мир к дьяволу. Как и всегда, когда Андрей рядом. По всему телу прошла дрожь от этого шепота и от ощущения его ладони на своем горле. Не сжимает, а ласкает подбородок и часто дышит сзади. А потом к себе рывком развернул и с яростью дернул вниз корсаж платья, обнажая меня до пояса, глядя в глаза и тяжело дыша, опустил взгляд к моей нервно вздымающейся груди, и соски под его взглядом мгновенно затвердели до боли. Рванул к себе за затылок и жадно впился в мой рот поцелуем, не говоря ни слова, задирая подол свадебного платья, сдвигая в бок полоску трусиков, лихорадочно проводя по мокрой плоти дрожащими пальцами, подхватил под колени и, приподняв, резко вошел в меня одним быстрым движением, мы оба глухо застонали, и мне показалось, что меня разрывает на части от болезненной наполненности им изнутри. Такой внезапной и жадной. Я запрокинула голову, впиваясь в его волосы негнущимися пальцами и сходя с ума от какого–то отчаянного приступа страсти, от того, что оба здесь, в этой примерочной, со страхом быть пойманными. Оба одетые, и я в платье этом стону, зажав зубами костяшки пальцев, пока он долбится в меня, кусая за шею и сжимая руками мои ягодицы, вбиваясь раскаленным членом все быстрее и быстрее, с каким-то остервенением и шепотом: «Моя… ты моя, слышишь? Моя-я-я, мать твою-ю-ю, моя».

И я шепчу в унисон его тихому рыку: «Твоя… только твоя».

Под каждый бешеный глубокий толчок и треск материи, со сбившейся набок фатой, щекочущей напряженный сосок и грубо сминаемой на затылке его голодными пальцами вместе с моими волосами. Пока не накрыло. Не скрутило все внутренности жгучим и острым наслаждением, запрокинула голову, ударяясь затылком о стену, и он тут же накрыл мне рот ладонью, зная, что я могу закричать, двигаясь быстрее и быстрее, глядя в мои закатывающиеся от оргазма глаза, и я впиваюсь зубами ему в ладонь, чтобы не выть, когда все тело простреливает острейшими волнами наслаждения, и он выходит из меня, чтобы, молча взяв за затылок, опустить на колени, продолжая сжимать фату пальцами и толкаясь блестящей головкой мне в губы. Почувствовала его вкус во рту, и скулы свело от бешеного фейерверка запретного и адского удовольствия. Вакханалия страсти посреди рек крови и необратимой невозможности нас обоих, как единого целого. В этом платье, которое мы с ним оба пачкаем самой прекрасной грязью на свете. И я морально кончаю от понимания, насколько это невероятно красиво ублажать его ртом в примерочной, в чужом свадебном платье, стоя на коленях и цепляясь руками в кружевных перчатках за его бедра, и проводить ими по каменному члену, заставляя его сдавлено стонать. Смотреть, как запрокинул голову и скалится в самом примитивном удовольствии, наполняя мое горло собой, судорожно толкаясь мне в рот с последними спазмами.

А потом, тяжело дыша, смотреть ему в глаза. Оба пьяные, дрожащие. Осатаневшие от разлуки и проклятых препятствий, впивающиеся в друг друга, как умирающие с голода. Закрывает в изнеможении глаза и трется колючей щекой о мою щеку.

– Девочка-а-а, моя маленькая девочка, как же я тосковал по тебе... – а мне рыдать хочется, потому что знаю, что скажу ему… знаю, что это конец. Только не хочется. Хочется еще пару минут счастья. Совсем немножко. Вот так побыть в его объятиях со вкусом нашего сумасшествия на губах, с саднящей болью между ног. А Андрей вдруг в глаза мне пристально посмотрел и снова к себе привлек, сминая мою голую спину горячими ладонями.

– Переодевайся. Мы уходим отсюда. Никакой свадьбы не будет. – Хрипло прошептал мне на ухо.
– Все. Хватит. Я забираю тебя отсюда прямо сейчас.

Где-то в моей сумке вибрирует мой сотовый, и я чувствую, как волны паники ползут вдоль позвоночника липкой ледяной паутиной. Вот и настал день моей смерти. Ведь умирают не тогда, когда врачи констатируют конец, а когда дышать не имеет больше никакого смысла, и палец дрожит на рукояти ножа, чтобы полоснуть поглубже.

ГЛАВА 17. Лекса. Андрей