А получилось, Емеля вместе с печкой, Щукиными волшебствами и здоровенными курями из бочки, за которые деньги платили, да и жизнью хоть и сытной, но бездельной, как будто рубаху со штанами с себя скинул, которые на три размера меньше были. Свободным Емеля себя почувствовал от всей этой никчёмной мути, которая пузу хоть и приятная, зато как оказалось, душой ненавидимая.

– Надо будет попросить этого дядьку Спиридона, чтобы избу пособил купить.
– не иначе размышляя вслух сказал Емеля.

Наверняка сказал он сам для себя, потому что размышляя о своей дальнейшей жизни совсем было позабыл о Матрёнихе, которая шла с ним рядышком тоже за новой жизнью. Услышав это, да ещё такое, Матрёниха вся аж встрепенулась, внутренне конечно. Сама она точно также, как и Емеля шла за новой жизнью к какому-то неведомому дядьке Спиридону. И если для Емели всё было ясно и понятно, как и посредством чего обустраивать эту самую новую жизнь, то для Матрёнихи ничего ни ясным, ни понятным не было. Черномору, это она так, можно сказать не подумавши ляпнула: про стирку, про гадания, и всё такое. Нет, гадать она умела и лечить умела, как людей, так и животину всякую - в травах разбиралась. Но одно дело сказать и совсем другое дело применить все свои знания, таланты и умения неизвестно где. В деревне, там всё ясно и понятно: ты всех знаешь и тебя все знают, некоторые с самого рождения. А там, что, кораблям гадать и лечит их же? В том-то и дело. Оно конечно, насчёт постирать, этой премудростью любая женщина чуть-ли не с самого сопливого возраста обладает, вот только и это наверняка, там, куда шла Матрёниха таких обладательниц этой премудростью столько - за неделю не переловишь.

Нет, настроение у Матрёнихи было вполне хорошим, терпимым одним словом, но всё равно, не очень. И вот когда Емеля вслух сказал о покупке избы, Матрёниха вспомнила о том, о чём до этого и не задумывалась: а где же она жить-то будет? Избы у неё там нет, не деревня. Да и если перевозить избу из деревни - сами понимаете, деньги нужны, а их у Матрёнихи тоже не было. Понятно конечно, на улице не останется, тем более поручитель - аж сам Черномор, но как это будет происходить, неизвестно. Да и чужой угол, он всегда чужой. Так что Матрёна пребывала в состоянии сплошной неизвестности. Единственное, что она знала - в деревню не вернётся.

– Хозяйством надо будет каким-нибудь обзавестись.
– как бы не замечая Матрёнихи продолжал Емеля. А то если всё покупать никаких денег не напасёшься. Да и печка, Емеля вздохнул, когда она твоя, а не какая-нибудь там общая, завсегда лучше.

Получалось, размышляя вслух, Емеля как бы повторял скорее чувства, чем мысли Матрёнихи хоть и другими словами. А Матрёнихе, что ей оставалось делать? Оставалось слушать и вздыхать про себя, больше ничего.

– Слушай, тётка Елена!
– Емеля аж остановился. Наверное это произошло от того, что сам удивился мысли пришедшей в его голову.
– А давай-ка вместе жить?! Как, а?! Ты одна и пойти тебе некуда, и я, тоже один. Жениться, сама понимаешь, за один день не управишься, да и не хочется мне что-то жениться. А так, я на работе, ты по хозяйству, и всё очень хорошо получится. Ну как бы тётка, ты моя родственница.

Вот если бы в тот момент Матрёниху оглоблей да всего маху, она меньше бы удивилась, а так, как Царица совсем недавно, опять Царица, начала Матрёниха лишаться чувств и оседать в дорожную пыль. Емеля, он хоть и лодырь, но мужик всё-таки, увидел, подхватил Матрёниху, не дал упасть в пыль и грязь собой же наречённой тетушке. А та, знаете уже, чем в таких случаях женщины занимаются, плакать начала, согласилась значит...

***

Без всякого там шика и крика княжеский возок въехал на подворье, а вслед за ним и царевич Гвидон верхом. Прямо как та пружина выскочив из седла он в два шага оказался у возка, открыл дверцу и помог выйти Царице. Ну а после, взяв её под локоть, подвёл к Черномору, который всё также и сидел на скамеечке.

– Дядька Черномор, - а голос, ну прямо сейчас захлебнётся от счастья.
– дозволь познакомить - моя матушка, Царица.

Черномор, мужчина, он и есть мужчина, встал ровно на столько, на сколько надо, чтобы и Царице уважение показать и достоинство своё не уронить, поклонился:

– Здравствуй Царица. Рад тебя видеть, а ещё больше рад видеть тебя живой и здоровой. Присаживайся, матушка.
– Черномор приглашающе показал на скамейку. - Посидим, поговорим, спешить-то некуда. А ты, - Черномор кивком головы показал на терем.
– иди, там Василиса твоя, спрашивала о тебе уже мол, куда это мой царевич запропастился?

На слово "мой" царевич Гвидон сначала вспыхнул лицом, как будто в костёр сухих веток подбросили, а после, да как будто его тут и вовсе никогда не было, прямо-таки исчез. Черномор же усадил Царицу на скамейку, и сам присел рядом:

– Василиса, это невеста его. Они хоть и не говорят ничего, да и зачем говорить, если без всяких слов видно. Василиса, княжна здешняя, тоже как и ты с царевичем от всей этой нечисти пострадавшая. Хорошо хоть жива-здорова, а вот брат её, князь Руслан, тот сгинул и где он сейчас, никто не знает, даже силы волшебные.

Странно конечно, но не стал как это принято и как воспитанным людям полагается расспрашивать Черномор Царицу о здоровье, самочувствии и всём таком прочем. Да и зачем вообще-то спрашивать, если и так видно: Царица вся аж светится от счастья. Ну сами посудите еще утром: царевич пропал, сама хоть и у добрых людей, а всё равно неизвестно где, и впереди неизвестно что. И вдруг не тебе: царевич, сыночек, вот он, да ещё верхом и весь такой красивый. Возок княжеский, а не телега крестьянская. Черномор какой-то, но сразу видно, не ниже боярина по должности, и невеста ещё, Василиса, ну как тут не радоваться, и не светиться от счастья? От всего этого Царица даже на весь её окружающий мир перестала обращать внимание, а вы говорите...