– Это кто у нас тут такой умник яцеголовый? Ну-ка, выйди из строя. Ты думаешь, что ты в модном салоне, ублюдок? Червяк поганый, понял?

– Так точно, господин сержант, червяк поганый, сэр! – ответил Толик, вызвав несколько неуверенных смешков в строю за спиной.

– Остряк-самоучка из яйцеголовых? Ничего, ты меня еще не знаешь, но ты меня узнаешь. И не обрадуешься, щенок! – рявкнул на едином дыхании разозленный дрилл-сержант [11] . И добавил, усмехаясь: – Джамп! [12]

К удивлению сержанта, Толик, задержавшись буквально на секунду, сгруппировался и, подпрыгнув в воздух с криком: «Одна тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре тысячи!» – приземлился на согнутые, пружинящие ноги, с растопыренными руками. Откуда было знать простому дрилл-сержанту из Америки, что многократно читаная-перечитанная книга о Джине Грине была одной из немногих, которые Толику действительно нравились.

– Отставить! – снова рявкнул сержант. – Ложись! Тридцать отжиманий!

Конечно, новое тело было нетренированным, но чисто на упрямстве Толик, очередной раз удивив Чака, сделал тридцать пять отжиманий, крикнув в конце:

– И пятерочку за десантуру!

– Встать! Самый хитрый? – немного смягчившись, однако всё еще изображая недовольство, спросил сержант. Но, видимо, поняв, что теряет время, скомандовал: – Становись в строй! Взвод! Направо! Бегом!

Бежать пришлось недалеко, иначе бы Том совсем запыхался.

В новом здании их уже поджидали со своими инструментами парикмахеры.

Теперь, обритые наголо, одетые в униформу, они казались одинаковыми. Настоящими солдатами. Но только казались. Сержантам пришлось еще раз потрудиться, чтобы снова собрать из них более-менее организованную колонну и отвести к казармам. Где им щедро выделили полчаса на обустройство, душ и прочие туалеты. Но Толику, подсознательно ожидавшему еще какой-нибудь пакости, времени хватило как раз. Остальные, особенно те, кто раздевался медленно, мчались в душ бегом, расталкивая сослуживцев, и быстро мылись, чтобы успеть забежать еще и в туалет. А кое-кто не успел и вылетал из душа под крики и брань сержантов. Наконец все собрались у коек. Сержант Мак-Гвайр медленно прошелся вдоль центрального прохода, разглядывая стоящих с обернутыми вдоль бедер полотенцами солдат.

– Ладненько, ублюдки, – сказал он, дойдя до конца помещения. – Пора спать. Приготовиться к отбою!

И тут же прозвучала команда «Ложись!». Новобранцы как ужаленные рванули к койкам. Легли, затаились.

– Спать! – скомандовал сержант, выключая свет.

И в казарме наступила тишина, прерываемая лишь редким кашлем кого-то из новобранцев и прочими неожиданными звуками, издаваемыми во сне. Но Толик никак не мог заснуть. Спокойно обдумывая свое поведение, он снова решил, что вел себя как последний дурак. Убил, так и ничего не узнав, двух мафиози (не важно, что их в нынешних штатах «нет», уж на братков Толик в девяностые насмотрелся), в призывном пункте и здесь устроил представление. А ведь помнил же, что в армии таких слишком умных не любят. Помнил, а сделал всё наоборот. «Тело, что ли, со своими привычками подводит? Вообще-то, если мой пациент тоже мафиози, наверняка привык творить, что левая нога пожелает. Черт побери, надо как-то сдерживаться, иначе меня тот же сержант заклюет». Не отрывая голову от подушки, он приоткрыл глаза и всмотрелся в темноту. Всё было спокойно. Пока спокойно. «Будь проще, екарный бабай, говорил же мне в свое время прапорщик Мимоходов, и люди к тебе потянутся». Он еще некоторое время обдумывал, как же теперь выйти из ситуации, в которую попал из-за собственного разгильдяйства, и, так ничего не придумав, неожиданно крепко заснул.

Утро началось с рева сержанта. А дальше пошел привычный круговорот армейской жизни. Бег вокруг лагеря, зарядка, быстрый завтрак, который Том проглотил, сейчас же о нем забыв. Потом они получали учебное оружие – длинные и тяжелые винтовки, напоминавшие русские трехлинейки или английские буры. Сержант, критически оглядев строй неуклюже державших оружие новобранцев, вопреки ожиданиям Томпсона, ругаться не стал, лишь быстро отвел их в казарму и приказал оставить винтовки там.

А потом пошел хорошо знакомый Толику «курс молодого бойца». Их муштровали до потери сознания, до тех пор, пока от усталости они не начинали пошатываться из стороны в сторону, как пьяные. Самой сложной для Толика внезапно оказалась как раз шагистика: очень уж отличались американские строевые приемы от советских, которые он невольно пытался повторить. Но он довольно быстро научился подавлять свои привычки. Стоило только задуматься о чем-нибудь постороннем, а тело само повторяло вбиваемые в него сержантами приемы. Но все равно Тома подолгу держали по стойке смирно под безжалостными лучами солнца. Он, как и другие рекруты, то и дело нес наряды по кухне, до блеска отмывая столы в солдатских столовых. Он чистил отхожие места и драил полы. Мак-Гвайр явно пытался заездить его. Но Толик не сдавался. Тому, кто прошел КМБ еще сорок лет тому вперед, выжил в Афгане и после распада Союза, все эти американские приемчики казались наивной детской игрой. К тому же новое, двадцатилетнее тело оказалось не сильно побито всякими жизненными излишествами и легко адаптировалось к ранее непривычным физическим и психологическим нагрузкам.

В результате Том легко пробегал утреннюю дистанцию и быстро реагировал на команды. Даже на надоевшую к концу второй недели всем команду «Прыгай», которая могла прозвучать в самый неожиданный момент, и которая, по уверениям сержантов, готовила их к прыжкам с парашютом. Его винтовка была всегда безукоризненно чистой. Он до совершенства отрабатывал сложные приемы строевой подготовки, в образцовом порядке содержал свое обмундирование и снаряжение.

Однако его упорство и жизнерадостность были вознаграждены не только прекращением придирок сержанта. Для начала, у него появилось много друзей. Первым стал тот самый бывший безработный, Джордж С. Дивайн, которого все во взводе звали Джоди. Общительный и незлобивый парень быстро сошелся не только с Толиком, но и с державшимся несколько отстраненно ковбоем из Техаса, полным тезкой знаменитого актера – Джоном Уэйном. Попытки нескольких «коренных янки» и итальянцев ввести во взводе свои порядки провалилась после того, как Толик скрутил их лидера, Генри Бадди. Попытки вмешаться в драку нескольких подлипал Бадди пресекли Джон и Джоди, а также несколько ранее обиженных бандой Генри солдат-ирландцев.

А когда на третьей неделе их повезли на полигон, Томпсон сумел поразить не только мишени, но и командовавшего стрельбами лейтенанта Мидберри, не говоря уже о сержанте Мак-Гвайре. Попав впервые на настоящее стрельбище и безгранично радуясь перерыву в скучных, до тошноты надоевших тренировках на учебном станке, он прицеливался в мишень с некоторым волнением. Все же это не привычный по прошло-будущему «калаш». Отдача оружия его приятно поразила. Несмотря на мощный патрон, она казалась какой-то… мягкой. Да и сама винтовка, при всей громоздкости и весе, была неплохо сбалансирована, и стрелялось из нее легко. Если бы не надо было передергивать затвор, он бы даже сказал, что выполнил упражнение с удовольствием. Отстрелявшись, они подбежали к мишеням, и тут Толик впервые увидел удивленного до глубины души Чака.

– Ого! Для первого раза ничего, – Мак-Гвайр пытался сделать вид, что ничуть не удивлен, но удавалось это Чаку плохо. – Из винтовки раньше не стрелял?

– Не стрелял, сэр.

«Ну да. Только из автомата. Но уж из него столько, сколько тебе, сержант Чак, и не снилось. И не в таких полигонных ситуациях».

– Из мелкашки? Или охотничьего ружья?

– Из мелкашки, сэр! Из ружья не имел возможности, сэр! – отвечал Толик, пытаясь понять, что он опять сделал не так.

Скоро выяснилось, что Толик выбил максимально возможную сумму очков на дистанции в триста ярдов. Такой результат, обычный для бывалого ветерана или сержантского состава, оказался достаточно впечатляющим для новобранца. А когда он практически повторил свой результат при стрельбе на пятьсот ярдов, то к мишени подошел даже присутствовавший на стрельбище лейтенант.