— Мэйсон. Можете называть меня Мэйсон.

То как коряво и равнодушно он пытался выстроить мнимее доверие между ними, заставляло Эллен испытывать неловкость и досаду. Её затошнило. Безумно хотелось, чтобы агент прекратил свои попытки влезть ей в подкорку и озвучил, наконец, то, зачем пришёл.

— Это бумаги о неразглашении, — он положил перед ней листы с государственной эмблемой, а сверху придавил их протоколом медицинского освидетельствования, где чёрным по белому читался диагноз «шизофрения». — Не волнуйтесь, ваши показания учтены, это всего лишь страховка.

— Где подписать? — Эллен не хотела больше растягивать эту беседу. Она черкнула свою фамилию во всех местах, на которые указал ей толстый палец МакАдамса. Эллен не представляла, что может заставить её раскрыть рот и поведать кому-нибудь о том, что произошло с ней в Форт-Келли. Это было абсолютно невозможно. Она хотела отделаться от этих воспоминаний, как от дурного наваждения, не в силах больше переваривать их в себе. Ей хотелось уйти отсюда.

— Если вдруг вы захотите обсудить то, что произошло, то не стесняйтесь, звоните мне. Не нагружайте этим подруг, вашего парня или кого-то еще.

Мэйсон умело говорил об очевидных вещах, не называя их своими именами, прятал запугивание за заботой так, что Эллен становилось дурно от очевидного цинизма, которым было пропитано каждое его слово и действие. Он встал из-за стола, сгрёб бумаги в портфель и протянул ей визитку.

— Мы связались с вашими близкими, вас ждут в коридоре. Хорошего дня, мисс Барр.

На кожаном диване сидел Трэвис Харт, задумчиво вертя в руках бумажный стаканчик из-под выпитого кофе. Увидев её, он вскочил на ноги и почти бегом бросился к ней.

— Мне звонили из полиции, Эллен, — он наклонил голову, пытаясь сравняться с ней ростом и поймать её взгляд. — Боже, мне так жаль. Так жаль.

Харт сгрёб её в крепкие объятия, и Эллен повисла на нём, не в силах больше стоять на ногах. Он вывел её из здания и шёл с ней до самой парковки, поддерживая за плечи. Было солнечно, но в колючем, тяжёлом воздухе ощущалось приближение зимы. Эллен снова была в городе, в своей привычной, шумной среде взамен безжалостному молчанию сосновых лесов, но она не испытывала ни радости, ни облегчения, лишь желание забиться в тёмный угол и больше не высовываться.

— Эллен, ты чего не садишься? — Харт смотрел на неё поверх крыши своего авто, и Эллен поймала себя на мысли, что ждёт, когда ей откроют дверь. Но Адама рядом не было.

— Задумалась, — криво улыбнувшись, она дёрнула на себя ручку пассажирской двери.

Полированные бока встречных машин ловили солнечные блики и мерцали, словно короткие молнии, дорожные указатели проносились мимо, воскрешая в памяти знакомые названия, гладкое, серое полотно шоссе мерно шуршало под колёсами и навевало дрему. Эллен почти забыла, что такое нормальная дорога. Она почти забыла, что такое нормальная жизнь в мегаполисе и не понимала теперь, что оно такое, это нормально. «Не плачь обо мне. Живи нормальной жизнью», — сказал ей Адам, но не дал рецепта.

— Ты перестала отвечать на звонки, и я обратился в полицию. Неделю назад. Представляешь, неделю?! Не понимаю, за что плачу налоги.

Только сейчас Эллен начала выслушиваться в бормотание слева от себя. Трэвис пытался разговаривать с ней, пытался вытащить её из болота отчуждения от всего происходящего, и ей стало вдруг жаль его. Он снова был рядом, словно той некрасивой истории с кольцом не было. Словно он взял всю вину на себя, за то, что сделал это так невовремя, хотя это она повела себя отвратительно.

— Кэтрин уволила тебя, но я позвонил ей и всё объяснил. Она извинялась, сказала, что восстановит тебя и даст ещё пару недель восстановиться. Она не звонила тебе?

— Не знаю, у меня телефон сломан.

— Я сегодня же куплю тебе новый.

— Трэв, мне нужно позвонить.

Она вдруг резко встрепенулась, выпрямилась на сиденье в струнку и протянула ему раскрытую ладонь. Всё вокруг обратилось в иллюзию перед фактом того, что она спокойно едет домой в машине бывшего, изнывая лишь от травм душевных, а Адам борется за жизнь где-то далеко, в военном госпитале, в который она не смогла его сопроводить. На лесопилке её удержало тогда тело брата.

Трэвис молча дал ей трубку. Она вынула из кармана бумажку.

— Добрый день. Я от Теодора Фишера. Я хочу узнать о состоянии, — она взглянула на листок, где Фишер написал его полное имя, — Адама Райли Бишопа.

Эллен услышала приглушённые разговоры и перещёлкивание клавиатуры . Эти звуки словно отделили её от остального мира плотной завесой напряжённого ожидания: она не замечала, как настороженно вслушивается в этот разговор Трэвис, не замечала, как сама тормошит уголок и без того замусоленной бумажки, как нервно дёргает ногой, врезаясь носком сапога в обивку салона.