В другом углу Дорм изнемогал совсем по-другому. Боров нацелился сделать из парня свою маленькую копию. Он два часа, без перерывов, тягал ржавые гири, гантели, огромные бревна, по полчаса не слазил с перекладины. И если Дорму вдруг казалось, что командир не следит за ним и можно передохнуть, то в чувства его сразу же приводил суровый рев Борова.

В третьем углу изо дня в день, методично, целенаправленно и не особо жалея подопечного Боров избивал Худорбу двумя длинными палками. Он хотел сделать парня более проворным, юрким и ловким. И это желание было столь сильным, что первый месяц Кравчик больше походил на фиолетовый баклажан с тонкими ножками, чем на солдата. На нем не было ни одного живого места, даже мазь, которую каждый вечер давал Боров, не успевала излечить все синяки.

В общем, после двух часов, скажем так, тренировок, наступало время новых знаний. Боров объяснял и показывал разные боевые стойки, приемы, захваты, удары, короче всё то, что могло бы принести победу в бою с противником. Естественно новобранцы отрабатывали их друг на друге, при этом стараясь не упустить не одного слова Борова.

Спустя еще два часа спаррингов и отрабатывания движений наступал апогей боли каждого дня — схватка с Боровом.

Как только не пытались противостоять ему новобранцы: и все вместе, и поодиночке, и по парам, и с разными хитростями, и все равно итог всегда был одним. Кто-то валялся без сознания, другой баюкал конечность, или ловил воздух ртом от выбитого духа из тела. По истечению трех месяцев ничего не поменялось, кроме времени, новички, в отдельных случаях, могли продержаться аж до двух минут, ну а потом все равно избивались до полусмерти босым громилой.

После избиения младенцев, наступало время тишины и спокойствия. Новобранцы отходили от боя, стирали вещи, убирали, приводили в порядок окружающую территорию, а их командир тем временем занимался ужином и разным «допингом» для подопечных: травы, чаи, мази и кто его знает, что еще, что поможет завтра утром новичкам чувствовать себя лучше, чем накануне вечером.

Потихоньку Рыжая, Худорба и Лупоглазый стягивались к костру, уплетали еду, чай, а Боров тем временем анализировал их успехи и ошибки за день, указывая на то, над чем им предстоит работать на следующий день.

Что до взаимоотношений новобранцев между собой, то тут всё очень неоднозначно.

— Кравчик, о чем ты сейчас думал, когда бежал? — через слово, громко вдыхая и выдыхая воздух, спросил Дорм. Новобранцы только что вернулись с очередной утренней пробежки, и теперь выплевывали легкие, валяясь на земле. Лето уже подходило к концу, ночами становилось прохладно, но вот днем солнце всё так еще нещадно пекло.

— Об облаках. Для меня всегда тяжелее всего было рисовать облака. Очень нелегко передать пористость и оттенок. Я ни один десяток холстов испортил дома, пытаясь нарисовать это чудо природы. А ты о чем?

— Я? О бане-е-е, — с наслаждением протянул Дорм, — у меня дома, батя сам построил баню и каждые выходные отпаривал нас с братом до поросячьего визга. Никогда не жалел на нас дубовых веников. Лупил так, что хотелось и умереть и жить одновременно.

— Рыжая, а ты о чем думала?

Повисло неловкое молчание. Девушка явно не спешила отвечать.

— О том, как же прекрасно отдать жизнь за короля… — торжественным голосом начал за нее Дорм.

— … и как прекрасны солдатские будни! — закончил фразу Худорба.

— Дебилы, — обреченно выдохнула девушка.

Закадычными друзьями за три месяца новобранцы так и не стали, но если Дорм и Кравчик вполне могли называть друг друга товарищами, то Рыжая всё так же держалась особняком, общаясь с остальными короткими фразами.

— Так, доходяги, быстро на обед, а потом нам предстоит заняться чем-то необычным, — Боров хотел этим заинтересовать и заинтриговать подопечных, но с его голосом это больше походило на угрозу и обещание, что после обеда их четвертуют, а может даже и расчленят.

— Как думаете, что он нам подготовил? — спросил Худорба без особого энтузиазма, когда они пробирались сквозь жилые шатры и палатки к столовой. — Как вчера, будем из пистолетов стрелять?

— Да уж, это был провал, — согласился Дорм.

— Не у всех, — самодовольно кинула Рыжая, следуя за парнями. Она, в отличие от Лупоглазого и Худорбы, все десять патронов отправила в мишень, а не непонятно куда.

— Ты раньше стреляла что-ли? — спросил Кравчик.

— Из арбалета пару раз, — нехотя ответила Рыжая и отвела взгляд в сторону. Больше слов выжать из нее не удастся. Ну и ладно, все равно они уже подошли к столовой.

На обед сегодня была уха, курица, мелко нарубленная с огурцами и луком, и компот, сваренный непонятно из чего. Не деликатесы, но чтоб наполнить брюхо — самое оно. Хорошо еще, что в очередях толпиться не приходится, каждый знал свое место, и по приходу еда уже была на столе.

Обед умяли быстро и молча, стараясь даже глаза не отрывать от съестного, боясь, что оно исчезнет, или кто-то его украдет.

— Рыжая — тебе на склад огнестрельного оружия! — без всяких прелюдий скомандовал Боров, когда тройка вышла из столовой. Впервые за всё время, начальник встретил подопечных после обеда у шатра. — Получишь пистолет, патроны и кобуру. Как распишешься во всех бумажках и выслушаешь инструктаж по технике безопасности — иди на полигон номер четыре, спросишь у любого солдата — тебе расскажут, где это. Быстро! — последнее слово он рыкнул очень громко и четко, так что Рыжая сорвалась с места, как пуля, и исчезла меж бледно-желтых палаток. — А вы, лысота, за мной.