Почему-то я не мог отправиться дальше. Мне хотелось заглянуть к начальству. Может, в его обители лежит записнушка с элитной мобилой на твёрдой корке. И тогда я её открою, чтобы узнать, насколько увеличилось число галочек. И не стоит ли одна из них перед моей фамилией?

Я глядел на лестницу и вдруг в первый раз за сегодня обрадовался. В кабинете Палыча было окно. Я же помнил, как алой звездой отразилось в нём пламя спички. Дверь преграждала путь в кабинет. Но приставная лестница предлагала обходную дорогу.

Поднявшись по отсыревшим перекладинам и замарав руки неведомой слизью, я заглянул в директорское окно. Сумрачно и неуютно. В отчаянии я нажал на раму изо всех сил и вдруг почуял, как окно продавливается внутрь. Петля шпингалета, державшего окно, вылетела, и железный стержень со скрежетом прочертил по белому подоконнику ржавую линию.

Кабинет пустовал. В шкафу ни рубашки, ни носка. На столе ни единого документа. Только набор, наглухо привинченный к столешнице.

Автоматический перекидной календарь показывал восемнадцатое октября, и, если взглянуть в окно, верилось, что так оно и есть.

– - Может, прошлогодний?
– - я прищурился, разглядывая некрупные цифирки и почему-то опасаясь перегибаться через подоконник, внутрь директорской обители.

Нет, нынешний год значился на календаре.

А на полу валялась монетина пятирублёвая. Тускло поблёскивала. Словно звала за собой. Словно в мой карман просилась.

В один нехороший день денег у меня было -- такая же пятёрка. А требовалась пятисотка. Пацаны звали прошвырнуться по торговому центру. А потом на концерт в ДК Калинина.

Я уже и не помнил, какая группа приезжала. Что-то мощное. И упоротое одновременно. Такое, что не только свои песни поёт, а ещё "Короля и шута" фигачит. И билет пять сотен стоит. Я это точно помнил. Куда карманные деньги потратил -- загадка. Одна пятёрка осталась. С ней идти -- позориться только. И пацаны ушлые -- так просто деньги в долг не отстегнут. Только на счётчик. А мне до следующей выдачи ещё полмесяца кантоваться. Тут по счётчику натикает -- мама, не горюй!

И не идти нельзя.

Пацаны крутые. С такими стильно потусоваться. Сегодня не пойдёшь, в другой раз никто не позовёт. И компаха в ДК стоящая намечалась. А пятисотки нет.

Не помню, как в мамину сумочку сунулся. Но, глянь, там тысячи стопочкой сложены. Штук шесть или семь. Я одну и взял. Решил, а кто заметит, что меньше стало? Подумают, потратилось куда-нибудь.

Не подумали.

Вечер-то классно прошёл. И билет купил. И пивом кого надо угостил. И с девчонкой рядом сидел -- просто куколка! Жаль только, что у куколок таких всегда свой парень имеется.

Сутки минули. В гостиную зовут. Лица у родаков сумрачные. Напряжённые.

– - Дима, у меня в сумочке семь тысяч были отложены на квартплату, а теперь только шесть, -- вступает мама, а голос подрагивает.
– - Ты не брал?

Мне бы сознаться, но я не могу. Не выталкивается признание. В отказ идти легче.

– - Чо я?
– - бурчит мой сдавленный голос.
– - Надо мне по вашим сумкам шнырять...

– - Где деньги!
– - взрывается отец.

А смотрят, будто из-за меня одного во всей России так жить хреново.

И тут мне сразу ясно становится, что не будет по-ихнему. Теперь уж никак не получится.

– - А докажи, что я брал!
– - ору навстречу.

Вижу, как слюна брызжет. И переполняет меня ярость несусветная.

Визжу, воплю, чуть ли не извинений требую за обвинение бездоказательное.

И они, замечаю, тушуются. Не могут ничего сделать с напором моим.

Мне и противно до рвоты, а всё одно свою линию гну.

Так ничем дело и закончилось.

Но понял одно: никогда больше не полезу в кошель. Ни к родакам, ни к кому другому, постороннему. Даже если случай стопудовый представится.

И осталось что-то внутри. Такой противный слой, что и вспоминать об этом не хочется. И не вспомнил бы! Но тут пятёрик этот. Лежит, блестит, словно выпал из того самого дня, который лучше бы никогда и не случался.

Медленно-медленно я слез, чуть не навернувшись в середине, и потопал к жилым корпусам, чутко вслушиваясь в пространство, ловя любой живой звук. Но округу окутало безмолвие. Никого не было в лагере. И я только теперь обратил внимание на пожелтевшую листву главной аллеи. Вся лагерная территория превратилась в Осенний Угол. Осень властвовала здесь, умертвив и усыпив всё вокруг. Я оставался единственным жителем странного опустевшего мира.