Небось, когда черная Кали вопиет: «Я голодна!» — он тоже иногда поставляет ей жертв своими крошечными, пухлыми, почти детскими… железными пальцами!

Именно Варенька была ему нужна — именно ее смерть.

Смерть других европейцев — тоже, но они должны были сделаться всего лишь очередными жертвами священного платка-румаля, в то время как Варенька…

И во всем виноват он, Василий. Если бы он не оттолкнул ее от себя так безобразно грубо в ночном саду (после того, как ошалело, самозабвенно набросился с поцелуями!), если бы не оскорбил, она не затеяла бы утром ссору с магараджею. Варенька во что бы то ни стало хотела снять с себя отвратительное обвинение, обелить себя в глазах Василия — вот и забыла об опасности. Оскорбляя магараджу, она оскорбляла Кали, которой тот верно служил, — и кара не замедлила настигнуть ее.

Нет, что-то тут не так. Ведь приключение со змеино-голубой розою произошло еще до этой вспышки, до ссоры Вареньки с магараджей! Впрочем, откуда Василию знать, как складывались их отношения прежде!

Может быть, этот хитрец всего лишь лицемерно притворялся другом европейской девушки, привечая ее в своем дворце со всей изысканностью восточного гостеприимства — и в то же время готовя для нее казни одна другой ужаснее. Сначала змеиный яд, потом Башня Молчания — какая теперь неведомая, страшная смерть уготована ей, исчезнувшей бесследно?!

Мгновенно" улетели из головы всякие предположения: мол, ее обратило в бегство и затоптало стадо взбесившихся слонов или тигр напал на нее, а потом обезьяны унесли и похоронили мертвое тело, как рассказывал один из тхагов. Нет. Это магараджа, опять магараджа настиг ее… Но почему Нараян не трогается с места, не летит спасать ту, которую однажды вгорячах назвал Чандрой, что на санскрите значит — Лучезарная?

Ответ может быть один: Нараян знает, где она находится, знает, куда запрятал ее магараджа на сей раз, однако или смерть Чандре не грозит, или Нараяна больше не заботит ее судьба!

Но это невозможно! Этого не может быть! Ведь это — Варенька, ее жизнь, ее смерть, а значит, жизнь или смерть Василия.

Сцепив пальцы до боли, упираясь головой в колени так, что ломило лоб, Василий пытался направить свою трепещущую, едва уловимую мысль — пытался направить ее, как лучник стрелу, по следу мыслей Нараяна, однако в зеленой тени джунглей исчезали одна за другой его стрелы или падали в траву посреди поляны. Недолет. перелет… и снова мимо, мимо!

А может быть, он и не попадет в цель? Может быть, Нараян действует по некоему закону, раз и навсегда утвержденному мудростью Брамы и необходимому для соблюдения некой мировой гармонии, тайна которой сокрыта в неисповедимых помыслах индуса? Может статься, логика европейца и впрямь не способна постигнуть логику восточного человека, который просто верит, что во всем существующем заключается частица непостижимой сущности Брамы и все, что ни происходит, является отражением его верховного могущества? Он — верит, а европеец пытается понять, почему нужно верить. И впустую, впустую!

Сознание Василия беспомощно металось, и по стран ной прихоти памяти он вдруг вспомнил одну историю, рассказанную в письмах, которые Реджинальд отправлял ему в Россию. Еще во время войны англичан с раджею танджорским европейцам попался в плен один из индусов. Раненый, он не позволял лечить себя. Видя, что англичане, благородно доброжелательные к побежденным князьям, готовы употребить для его же пользы насилие, он по видимости покорялся своей участи, но едва только оставался один, как срывал повязки со своих ран. Надобно было ни на мгновение не выпускать его из виду, чтобы вылечить. Понимая, что за ним надзирают. он три дня провел совершенно спокойно. На третью ночь его стражи, думая, что пленник заснул, удалились на несколько минут, но сон этот был притворный. Едва только они вышли, как танджорец, приподнявшись с постели, схватил лампу и зажег сухие дрова, сложенные в углу комнаты, чтобы спрятать их от проливных дождей.

Строение из тростника, пламя быстро объяло его…

Офицер-индус успел уже обратиться в кучу пепла и угольев, когда до него добрались. Он предпочел смерть жизни, навсегда оскверненной прикосновением европейцев.

В этом была логика?!

Василий исподтишка взглянул на индуса, но Нараян, казалось, всецело был занят самочувствием Угры-Бушуева, который чуть слышно бормотал:

— Лихо не лежит тихо — либо катится, либо валится, либо по плечам рассыпается. Ох, охохошеньки! Ну ты посмотри; ни дохнуть, ни глотнуть, ни стать, ни сесть — отовсюду достает!..

Реджинальд стоял рядом, силясь принять самый невозмутимый вид, но его бульдожий подбородок мелко подрагивал — не то от сочувствия, не то от растерянности. «А может быть, это он?» — насторожился Василий, но тотчас устыдился того, сколь далеко завела его безысходность. Реджинальд, с которым они стояли спина к спине в Сен-Жюле, с которым когда-то чуть не поубивали друг друга насмерть… да нет, чепуха. Быть не может.

Реджинальд чист сердцем, не способен на хитрость и коварство — а поэтому так слаб перед чужим коварством, доверчив. Впервые он смотрел на индуса без высокомерного презрения, а как бы с надеждой.

«А, чтоб тебе пусто было! — едва не вскрикнул Василий. — На кого ты надеешься? На этого фокусника?! Он всех нас обвел вокруг пальца… А зачем? Вот именно — зачем?!»

Он оглянулся. Солнце поднялось чуть ли не в зенит, и за колоннадой храма три факира уже заняли свои привычные места. Василием вдруг овладела такая ярость, что он едва сдержался, чтобы не броситься и не прикончить этих старых голых дураков.

Вот, Реджинальд, попытайся понять, зачем индусам нужно такое умерщвление плоти, какое и не снилось самым самоотверженным из христианских миссионеров! Гений Востока любит только крайности: исполинское, неограниченное, бесконечное! Европеец всегда имеет в виду цель для своих усилий. Он стремится к полезному, он останавливается в самоистязании, когда победа духа будет достигнута. А для факиров умерщвление плоти становится настоящей страстью, и, подобно всякой другой страсти, оно может обойтись без цели, без предмета, оно делается родом помешательства, неистового, свирепого — и тем самым недоступного западному здравому смыслу!.