А если так… если так, надо перестать ломать себе голову над тем, что, зачем и почему делали магараджа и Нараян. Особенно Нараян! Он, конечно, при своей почти дьявольской проницательности понимает, что Василий недолго будет сидеть вялым кулем, сокрушаясь о Чандре… «Черт побери! Кто дал ему право так называть мою жену!» — едва не взвился Василий, но невероятным усилием воли заставил себя остаться на месте.

Ничего, еще немного…

Нараян уверен, что постиг логику европейцев, и только и ждет, когда его безмозглый приятель Васишта приползет к нему за советом, который Нараян вы даст так легко, словно он только что спорхнул из его мыслей на кончик языка, а ведь на самом деле этот нечеловечески холодный разум великолепно осведомлен обо всех коварных хитросплетениях замыслов магараджи.

Как это он сказал… там, возле шатра, предупредив о нападении душителей? «Тот, кто учинил зло однажды, не раз учинит его снова». Василий по дурости решил, что загадочный индус обличает какого-то неведомого злодея, а ведь Нараян лицемерно, с утонченной издевкою обличал сам себя, а вернее, дразнил русского дурака. Говорят, как не сразу свертывается молоко, так содеянное злое дело не сразу приносит плоды. И вот теперь плод созрел — горький, ядовитый, — и вкусил от этого плода Василий как раз в те минуты, когда думал, что среди богов претворил свои желания! И тот, кто знает, когда пробьет час Вареньки и час Василия, без зазрения совести…

Ничего, Василий не даст Нараяну окончательно согрешить, и ему безразлично, поступит он согласно своей, русской, или восточной логике. А потому он внезапно вскочил, одним прыжком очутился возле Нараяна — и тот не успел даже моргнуть, как оказался опрокинутым на землю мощным ударом в челюсть.

— Отвечай, где моя жена? Ведь это ты ее похитил! Но кое о чем забыл! — Он сорвал с Нараяна его тюрбан — и меж пальцев Василия обвилась узкая голубая лента.

Вчера он сам расплел косу Вареньки, вынул из русых волос эту ленту… Она так и осталась там, на траве, смятой их телами. Но никто об этом ничего не знал, и со стороны все выглядело так, словно Нараян и впрямь, как всякий индус, спрятал под тюрбан то, что хотел скрыть от других глаз. Ленточку, которая свалилась с головы Вареньки, когда он ее похищал. Нет сомнения, что именно тогда!

О, Василий знал, что больше можно ни о чем не тревожиться. Он только надеялся, что ударил Нараяна достаточно сильно и тот какое-то время помолчит, не будет распускать свой змеиный язык, не сможет никому заморочить голову. Ну, и еще он надеялся, что Бушуев и Реджинальд не скоро выпустят индуса из рук. Бушуеву сейчас только дай виноватого — любого, какого угодно! — а Реджинальд, разумеется, ярчайшим образом проявит национальную черту англичан кричать «караул, режут!» — когда их никто и не думает трогать.

.Он немножко поглядел, как размеренно взлетают в воздух кулачищи Бушуева, как мелькают напряженные мышцы на веснушчатых руках Реджинальда, — и проскочил меж колоннами храма, с огромным удовольствием увидев там невесть откуда забредшего слона, который, обхватив пыльный мрамор хоботом, пытался не то вырвать колонну из пола, не то вовсе своротить все это полуразрушенное логовище чертовки Кангалиммы.

Пожелав серому великану удачи, Василий канул в лес, не удержавшись и дав пинка тому самому факиру, который восседал на жердочке в позе невозмутимого Вишну, — почему-то он раздражал Василия больше других. Факир рухнул навзничь, не изменив положения сплетенных рук и ног, и Василий ощутил, что на душе странным образом стало легче. «Когда факир находится в состоянии транса, — помнится, говорил Нараян, — его можно разбить на куски, и он не почувствует боли».

— Ништо, голубчик, в случае чего наш приятель склеит тебя заново! — пробормотал он — и канул в зеленую, влажную, кричащую на разные голоса, рычащую, шелестящую листвой страну джунглей.

Василий больше не оглядывался — времени не было.

До темноты он должен был оказаться в Мертвом городе. Ничего, если даже придется в нем заночевать: с тем арсеналом ему не будут страшны ни шакалы, ни даже тигры. Тем более когда он отыщет чакру, этот чудесный по своей убийственной силе метательный круг. Ну а если очень повезет, он успеет уйти из Мертвого города до полуночи. Только надо спешить — и не оглядываться!

Даже если Василий и оглядывался бы, он все равно ничего бы не увидел позади: слишком плотной стеной стояли джунгли. А жаль, как жаль, что его взгляд не умел проницать пространство!

Он увидел бы избитого, чуть живого Нараяна, которого уже не держали ноги — да это и не нужно было, потому что его держали веревки, которыми он намертво был притянут к стволу дуба. На путы Бушуев и Реджинальд не пожалели своих рубах и теперь были слишком упоены победой над злодеем, чтобы ощущать, как жадно липнет тропическое солнце к их плечам, спинам и животам. Они были просто пьяны от удачи! И еще больше опьяняло их желание расправиться с коварным индусом как можно изощреннее. Пятьсот ударов тростью по пяткам казались Реджинальду хорошим началом. Бушуев очень кстати припомнил законы милого его сердцу Кашмира: пойманному в первый раз злодею отрубают правую руку, ну а попадется вторично, разрезают ему брюхо и, взвалив на верблюда, показывают народу на базаре; когда же умрет злодей, его труп подвешивают на веревке под мост, и хищные птицы, любительницы падали, могут расклевывать поганое мясо, сколько им заблагорассудится. Загвоздка состояла лишь в одном: ни трости (бить по пяткам), ни топора (руку злодею рубить), ни ножа (брюхо, ему вспарывать), ни верблюда (возить на нем Нараяна), ни веревки (чтобы привешивать), ни моста (привешивать к коему) у них не было. Не было также и зрителей, которым предстояло увидеть Нараяна со вспоротым нутром, лежащего на верблюде.

И не было Василия…

Его исчезновение повергло обоих несостоявшихся палачей в недолгий столбняк, из которого они вышли с готовым решением: если Василий решил в одиночку спасать жену, это его супружеское право. Однако отеческое право Бушуева — разыскивать и спасать свою дочь. Реджинальд клялся помотать — и сам собою, и силами Ост-Индской компании; кроме этого, стройные ряды добровольцев-бхилли маршировали в его воображении.

Непонятно было только, откуда начинать марш, а потому Бушуев и Реджинальд порешили воротиться в Беназир и первым делом просить помощи у своего общего друга магараджи Такура.