— Костер вспыхнет еще до того, как брахман успеет поднести к нему факел, — говорил Нараян. — Однако это будет лишь двойник бессмертного Агни — призрак огня, зримый всем, но безопасный для тех, кто окажется в его объятиях.

Стена такого огня закроет тебя и Чандру от глаз магараджи и его свиты. Я выведу вас с места погребения, и после этого явится Агни истинный, божественный и всепоглощающий — тот, кто не оставляет сомнений в своей природе, ибо уничтожает все следы.

После этого, обещал Нараян, Василий и Варенька смогут незамеченными добраться до Ванарессы, и им только останется как можно скорее покинуть страну.

Нараян обещал сделать все — даже сотрудничать с высокомерным сагибом-инглишем! — чтобы коварный магараджа затем понес наказание, но прежде он хотел избавиться от постоянного страха за жизнь Чандры и Арусы.

"По-русски это называется — отвести глаза, — подумал Василий, невидяще глядя на зеленую шумливую завесу джунглей. — Обморочить, значит. Зачаровать.

Леший, например, морочит так, что обойдет кругом, заведет в чащобу и заставит безвыходно блуждать в лесу.

Колдуны и даже знахари умеют напускать наваждение или мару на глаза: никто не видит того, что есть наяву, а видит то, чего нет вовсе. Понятно!"

Понятного, конечно, мало было, однако Василий перед святыми иконами мог бы поклясться, что видел в России такого чудодея, который лихо умел отводить глаза!

Какого раз везли мужики аверинцевские сено с покоса. Василий (которого тогда чаще звали Ваською, барчуком, мешаткою и который был во всякой бочке затычка) скакал рядом верхом на своем кауром коньке Мишке и досадовал, что возы тащатся так медленно. Вдруг они и вовсе стали. Смотрят — торчат посреди дороги мужики, глазеющие на какое-то диво. Остановились возчики; Васька спешился; присмотрелись; не уразумев смысла зрелища, стали других расспрашивать. Отвечают им:

— Вишь ты, цыган сквозь бревно пролезает, во всю длину. Бревно трещит, а он лезет!

У возчиков, да и у Васьки, глаза на лоб полезли. Переглянулись — и ну хохотать:

— Черти-дьяволы! Да он вас морочит: цыган подле бревна лежит и кору дерет. Так и ломит ее — вон, поглядите сами!

Услыхал эти слова цыган, зыркнул на проезжих черным огненным глазом, да и говорит злоехидно:

— А вы чего тут не видали? Глядите-ко на свои возы — ведь горят. Сено на них горит!..

Оглянулись аверинцевские — и в самом деле видят: горит на возах сено! Бросились они к своему добру — перерубили топором гужи, вывели лошадей из оглобель… и вдруг слышат, как позади их вся толпа, что стояла возле цыгана, грохочет раскатистым хохотом. Повернулись возчики да Васька к своим возам — стоят возы как стояли, и ничего на них не горит.

Вот это, конечно, было сделано знатно! Отвели глаза, так отвели! "Кабы этакого мог Нараян — не страшно было бы, — размышлял Василий. И вдруг подумал с мальчишеским восторгом:

— А ну как выйдет у него все, что загадано! Раджа-йог… это тебе небось не кот начихал".

Нет, разумеется, Василий предпочел бы добывать свою любимую в открытом бою — желательно один на один с подлым потомком великого Сиваджи, но в том-то и беда, что это все равно невозможно — честный бой с магараджею Такура! Для магараджи ведь не существует ни чести, ни совести — одна только воля черной Кали определяет все его поступки и владеет его душой. А военная хитрость, предложенная Нараяном, конечно, по наглости превосходила все, что только мог вообразить Василий. Наглость и дерзость — отменные помощники отваге и крепкой руке. И ведь все равно невозможно, никак невозможно другим путем добраться до Вареньки, заставить магараджу вывести ее из того невообразимого тайника, где ее содержат!..

И все-таки Василий еще колебался.

— Если я буду находиться в таком оцепенении, как же смогу выйти из него? — спросил он деловито.

— Твои путы разобьет крик павлина. — Нараян вскинул голову и издал знакомый звук.

У Василия, как всегда, мурашки пошли по коже. Настанет ли такое время, когда он перестанет слышать в этом крике голос Нараяна?..

— Но, быть может, господин мой Васишта знает другой путь к спасению своей супруги? — вдруг произнес Нараян с неподражаемым выражением глубоко скрытого сочувствия — очень глубоко скрытого под насыпью откровенного ехидства, и раджа Васишта так и взвился, вскинул голову, как благородный боевой скакун, на которого посмели обрушить удар презренной плети.

«Это я тебе еще припомню!» — мысленно посулил он Нараяну, а вслух только хохотнул:

— Позора мы издревле не переживали — стало быть, и начинать не будем. Эх, двум смертям не бывать, одной не миновать!

— Мир погибнет, когда Брама уснет… но до этого еще далеко, — согласился Нараян. — Так пусть же свершится то, что свершиться стремилось!

Чудовищная какофония утихла, и вокруг мертвого раджи Васишты запричитали женские голоса. Плакальщицы, все облаченные в желтое, как будто их самих ждала смерть в пасти Агни, шли хороводом вокруг погребального сооружения, бросая на него желтые цветы и рассыпая шафран.

Красная пыль щедро реяла в воздухе.

«Как бы не чихнуть, — подумал озабоченно Василий. — Вот смеху-то было бы!»

И память, повинуясь своим непредсказуемым причудам, мгновенно вызвала в сознании безумный случай, относящийся к той поре, когда Ваське Аверинцеву было всего одиннадцать лет и слова: «А ну, на спор!» — были для него девизом жизни и определяли все его поступки.

У них в Аверинцеве — родители еще не устали тогда от жизни близ шумной столицы и не укатили в тишайшие арзамасские дали, оставив сына наслаждаться свободою и буйной молодостью, — было несчитано замечательных коней. Отец Василия вел в свое время дружбу с графом Орловым, так что новые русские рысаки тоже велись в его конюшнях. Был среди них один, носивший кличку Орел, и, когда он давал себе волю на рысях, Ваське всегда хотелось пустить с ним наперегонки настоящего орла — чтобы посмотреть, как рысак опередит царя птиц.