Мало ли чего ему, впрочем, хотелось! Разумеется, хотелось именно в это время оказаться сидящим верхом на Орле… и это было самой несбыточной мечтой на свете, Потому что отец его, зная шальную натуру сына, пригрозил собственноручно запороть того конюха, который осмелится потрафить своеволию барчука.

Угроза, конечно, была немаленькая, однако конюхи убоялись не доброго своего барина: как известно, та собака, что лает громко, никогда не укусит. Но слово старшего конюха Аггея — тихое, негромкое слово — держало остальных конюших в страхе. Этот мужик посулов на ветер зря не бросал.

— Покалечу так, что ни к одной кобылице боле не подступишься! — посулил он, лишь зачуяв, что стремянной Миня готов склониться на беспрестанные уговоры и щедрые обещания барчука.

Для Мини да и других молодых ребят это была самая страшная угроза — насчет кобылиц… сиречь девок и молодушек. Все знали, что Аггей на ветер слов не бросает, а пытать судьбу никому не хотелось, поэтому Васька попусту обивал пороги конюшни.

Все кони и жеребцы были к его услугам. Все — кроме Орла.

Надо ли перечислять, сколько напастей призывал он на многострадальную голову Аггея, в котором видел лютейшего своего врага! И вот как-то раз, проснувшись поутру, он узнал, что одна из стрел его ненависти все-таки достигла цели: ночью Аггей приказал долго жить.

Преставился он в одночасье, безо всякой видимой причины: вечером легла баба на печку с живым мужем, а проснулась рядом с покойником.

«На все воля божья!» — говорили. «Так тебе и надо!» — мстительно щурился Васька, который по младости лет о милосердии знал только то, что оно угодно богу.

Гроб с телом Аггея снесли в часовню и оставили на ночь. Наутро предстояли похороны, а с вечера… а с вечера Ваську угораздило ввязаться с приятелями в лютый спор, итогом которого было предположение" что его сиятельству слабо пойти ночью в церковь и пощекотать мертвеца гусиным перышком в носу.

Васька так и загорелся. Это казалось ему еще более достойной карой угнетателю Аггею, чем даже самая смерть! Ни малого страха он не испытывал, тем паче что дружки (дворовая ребятня) брались так заморочить голову дьячку, что ему станет не до чтения акафистов.

Все было продумано до тонкостей, и, как только дьячок отложил Псалтырь и пошел поглядеть, какая нечистая сила ломится на колокольню с гиком, криком и разбойничьим посвистом, Васька прошмыгнул через загодя приотворенную дверь, взобрался на лавку и, сунув в нос мертвецу гусиное перышко, принялся щекотать окаменелые ноздри, упоенно и бессмысленно приговаривая:

— Теперь будешь знать, как мне Орла не давать? Будешь? Будешь?..

Тени свечей плясали на мертвом лице, и чудилось, будто Аггей корчит отчаянные рожи, пытаясь спастись от щекотки. Ваську и это не пугало — он ворочал да ворочал перышком, пока… пока вдруг не раздалось слабое, задыхающееся:

— Бери, бери Орла, ирод, ваше сиятельство, только смилуйся — отпусти душу на покаяние!

— Вслед за тем раздалось громоподобное чихание — и, раз начав, Аггей уже не мог остановиться и чихал до тех пор, пока его душа, не успевшая далеко отлететь, не воротилась обратно в тело и он смог поднять руку и почесать в носу.

Только теперь до Васьки дошло, что он оживил мертвеца, — и парнишка грянулся, где стоял, в таком глубоком беспамятстве, что, без шуток, его почти отчаялись вернуть в сознание. Ходили слухи, что Аггей советовал графу пощекотать у барчука в носу гусиным перышком: мол, верное средство! — однако неведомо, было ли сие на самом деле или трепались злые языки. Достоверно одно: слово свое Аггей сдержал — и даже барина убедил пойти на поводу у сыновней причуды.

Чутье не обмануло Ваську: они с Орлом с первого мгновения прониклись друг к другу величайшим доверием и вместе не раз обгоняли птиц и ветер. С сыном этого Орла Василий в 12-м году поступил в гусарский полк, но Орленка убили тем же снарядом, осколок которого пробил его хозяину плечо в деле под Бородином.

Да, подумал Василий, если он и в самом деле решит расчихаться, едва ли это закончится столь же идиллически, как чиханье другого «трупа»… но, конечно, ничего такого не случилось бы. Ведь он не испытывал никаких ощущений, не чувствовал ничего — даже своего тела. Надо полагать, оно достаточно напоминает мертвое, если даже магараджа Такура не усомнился в желании Нараяна принести свои прежние убеждения и прежних друзей на алтарь Кали — ведь, строго говоря, нынешний костер возжигается вовсе не ради обманутого Агни, а во имя черной Кали, одержавшей победу над северной богиней Луны. То есть все, и сама Кали в том числе, пребывают в этом убеждении, не зная, что с пустыми руками на сей раз останется не один бедолага Агни!

А странно, конечно, что Нараян, который обещал Василию полнейшее оцепенение всего его существа, оставил способность видеть и думать. Очевидно, для того, чтобы, когда прозвучит крик павлина, Василий не лежал какое-то время бревно бревном, суматошно восклицая, подобно дамочке, только что очнувшейся от обморока:

«Ах, где я? Что со мной? И, вообще говоря, кто я?!» — а сразу мог действовать. Для этого он должен наверняка знать, что происходит вокруг, должен все видеть.

.