— Зачем такие условности?

— Чтобы после расставанья сильнее и дольше мучаться.

— Ты планируешь расставание?

— Я не планирую, так всегда случается.

— Я не понимаю этой системы мучений.

— Очень просто. Ты приходишь после разлуки в кино, а два места там святые. Идешь по Майскому парку, а лавочка под кленом — святая. Ты будешь мучаться, вспоминать.

— Забавно, ты предлагаешь отрезать пути разлуке?

— Да, мы с тобой создадим область мучений.

— В этом что-то есть.

— А когда расстанемся, я буду тебе писать.

— Зачем писать, если расстанемся?

— Ты будешь получать письма и вспоминать об этом лете. Не обо мне, а о лете. Время будет идти, письма реже и реже. Они будут напоминать уже не об одном каком-то лете, а о юности вообще. Я превращусь в символ. Когда ты начнешь округлять количество прожитых лет до десятков, я стану напоминать тебе не о юности, а обо всей твоей жизни. Все забудется, и жизнь представится тебе сначала юностью, потом летом и, наконец, днем единственным днем, когда мы с тобой познакомились.

— Интересно. Но почему ты постоянно твердишь о разлуке?

— Я всегда в конце концов оставался один. Теперь я специально заостряю внимание на расставании, чтобы как-то от противного, что ли, сохранить нашу дружбу.

— Мы с тобой не расстанемся, правда?

— Прошлое должно обретать законченный смысл. Чтобы с ним было проще входить в товарные отношения. Рассказывать по бартеру, спонсорски делиться, забывать по сходной цене или молчать в обмен на что-то. Земля долго стелилась под ноги закату. По городу пошла ночь в черном до пят платье. Одинокая звезда стояла над миром и предлагала себя в жертву. Объективных условий сорваться с орбиты и падать, сгорая, не было.

— Этим летом у меня истекал какой-то срок. Я тебя, в общем-то, ждала. Я бродила, как заклятая, по городу, представь, а счастье уже начиналось. Ты доделывал свой курсовой, а в точке уже сходились две наши с тобой параллели.

Она постоянно ожидала непогоды и брала с собой накидку с капюшоном. В ее сквозном целлофане она походила на букет в слюде и говорила о странном свойстве дождей, случайных, обложных и слепых, о том, как они могут доводить до любви, до беды, до отчаяния. Ей был по душе их излюбленный метод — не кончаться, кончаться и влить из любого момента. Артамонов шел домой. Ее слова продолжали медленно падать. Обратите внимание на ночную застенчивость улиц. Дома в этом районе засыпают с заходом. Потому что все они учреждения. Жилых здесь нет. Слов для этих красот не отыскать в дремучих томах. Я люблю наш район.

Лика без предупреждения исчезла на неделю в деревню к бабке. Артамонов потускнел.

— Твое излюбленное занятие — бить в места, не обусловленные правилами, — высказал он ей. Я не готов к дилеммам. То обними, то уйди с глаз долой. Я не железный, потрескаюсь от таких перепадов нежности.

— Будешь знать, как наплевательски относиться ко мне и не считаться с моими чувствами! Ты совсем забыл, что меня можно не только оббалтывать всякими фантазиями, но можно еще и целовать, — сказала она и искренность обозначилась в глазах маленькими искорками.

— Я боюсь, как бы мы не наделали лишнего с тобой.

— Между нами не может быть лишнего.

— Не знаю, что за поветрие надуло в мою блудную душу столько платоники.

— Бедный человек.

Практика шла свои ходом. Турбины на БМЗ крутились независимо от взрывов эмоций обслуживающего персонала. Талоны на спецмолоко практиканты отоваривали в «девятнарике» пивом и сухим вином.

— Познакомил бы с художницей, — ныл Нынкин. — Пусть она пригласит нас к себе. Скука, чаю попить не с кем!

— Не у кого, — поправил Пунтус.

— Давайте пойдем к ней в мастерскую! Правда, там одни аисты да портреты. Она уверяет, что для портретиста некрасивое лицо — находка.

— Неспроста она к тебе привязалась, — поддел Пунтус.

— Но чай-то в мастерской есть? — почти утвердительно спросил Нынкин.

— Вообще она художник-мультипликатор.

— Понятно. Значит, чая нет, — опечалился Нынкин. Хорошо, мы продадим ей сценарий одного сногсшибательного мультика. Первое место! Мы стибрили его на закрытом творческом вечере. Жена встречает мужа с курорта…

— Муж худой, как прыгалка, — перебивает его Пунтус.

— Помолчи! Так вот, жена толстая. Подходит поезд, останавливается…

— Не так! Жена замечает мужа в тамбуре, вскакивает на подножку, берет чемоданы, ставит на перрон. Потом опять влезает, берет мужа и тоже ставит на перрон рядом с чемоданами. Затем резко обнимает его и делает попытку поцеловать. Муж только что с курорта. Ему, понятное дело, не до поцелуев с женой. Он резко отстраняется, но жена успевает зацепить его губы своими…