– Хозяйка до коровы подалась, - сообщила Северианову восседавшая у соседнего плетня пожилая мадам, с любопытством грызущая подсолнечные семечки в компании ещё двоих таких же пытливых и дотошливых матрон. Северианов поблагодарил, на вопрос, что ещё противозаконного сотворила Авдоха Емельяниха, бывшая квартирная хозяйка Житина, ответил загадочно и неопределенно, чем только подогрел пытливое любопытство и въедливый интерес трезвонниц сарафанного радио.

Коровник встретил Северианова ароматом свежего навозного холма, из которого кривым шпилем вытарчивали вилы, и приветственным мычанием. Войдя внутрь, он столкнулся с внимательным взглядом: теленок смотрел Северианову в лицо умными зелеными глазами, в которых читалась бесконечная любовь и желание непременно понравиться. Авдотья Терентьевна же на внезапного гостя даже не взглянула, продолжая привычно и даже лениво терзать коровье вымя. Тонкие струйки молока с резким звяканьем ударялись в дно ведра. Приглядевшись, Северианов увидел, что женщина еще довольно молода, вся ладная, мягкая, нисколько не ушло с лица юное очарование, держится с неуловимой грацией, не смотря на неудобное положение, смоляная прядь кокетливо выбивалась из-под завязанной под подбородком косынки. Только руки грубоваты, тяжкая это работа, адова - доить коров и ухаживать за ними. Потому что для неё бурёнка является не просто крупным рогатым скотом, а мыслящим существом, с которым нужно ладить, соглашаться, дружить.

– Расскажите про вашего жильца.

– Антошу-то?

– Ну, кому, может быть, Антоша, а кому-то и Антон Семенович, товарищ председатель Новоелизаветинской ЧК.

– Ой!
– полуобернувшись, Авдотья Терентьевна с нескрываемым высокомерием оглядела Северианова.
– Тоже мне страсти какие! Антоша, он и есть Антоша. Мужик справный, работящий, прелесть просто, что за человек.

– Прелесть? И что же в нем прелестного.

– Так свой, деревенский. И дров наколет, и покосит, и воды принесет, и корову подоит, если вдруг что... Вы, например, корову-то доить не обучены, ась?

Северианов подошел ближе. Под сапогами мягко скрипел дощатый пол, присыпанный свежим сеном. Теленок радостно потянулся к нему, словно собачонка, лизнул руку. И, казалось, завилял хвостом по-пёсьи. Язык был мягкий, нежный; и Северианов, некстати вспомнив банальное "животная - она ласку любит", машинально погладил теленка по голове.

– Совершенно верно, не обучен. Да и не пробовал никогда.

Авдотья Терентьевна пренебрежительно заскрипела малюсенькой, сколоченной из трех обрезков досок скамейкой.

– Вот-вот, я и говорю: неженки вы, господа, белоручки, а Антоша - свойский человек, даром, что начальство большое. Он на работе так уставал сильно, просто ужас, а придет до хаты, топором помашет - дровишек наколет - и как заново родился. За коровой приберет в хлеву, соломы ей свеженькой постелет - и животное довольно, и Антоша на глазах расцветает.

Молока набралось уже полведра, и корова удовлетворенно замычала.

– А что он, вообще, за человек. Давно у Вас жил? Гости к нему ходили? Кто именно?

– Да говорю же, совершенно простецкий человек, наш, крестьянский, от сохи. Жил с полгода где-то, вот аккурат, как Советская власть пришла - так и поселился у меня. Поначалу каждый день строго к вечеру ночевать возвращался. Это уж потом, как пошел Антоша вверх по служебной лестнице, пропадать начал по несколько суток, а иногда и неделями не приходил. Где ночевал, чем питался - только гадать остается. Но я-то не безграмотная Марфа какая-либо, я все понимаю: трудится человек в поте лица, аки пахарь-земледелец, начальником быть - оно ужас как непросто! Сам себе не принадлежишь, ночь, за полночь - бегут, дергают, не оставь без совета, Антоша. А ему по нраву у меня пришлось, иначе переехал бы ближе к своей ЧК, полгорода почти отмахать надо, пока доберешься. А он съезжать не собирался. Я ж ему и покушать завсегда сготовлю, и постираю, и много еще чего...

– Опишите, что он за человек?

– Мужчина тихий, скромный. Сам по себе, людей сторонился. О жизни своей рассказывал мало, больше любил меня послушать. Сядет, бывало, вечером, щеку ладонью подопрет, молочка парного выпьет и смотрит на меня влюбленными глазами. Я от его взгляда с ума сходила. Говорю, не умолкаю, а о чем сказываю - и сама уж не упомню, а он все сидит, смотрит на меня, слушает. У меня от его взглядов в душе все обмирает, таю я, словно снежная баба по весне: вся растекаюсь, ведро с головы скатывается, и нос-морковка падает, отваливается.

Северианов представил себе картину тающей снежной бабы, улыбнулся, отметив про себя и образность мышления и выпуклость воображаемой картины, вслух никак не откомментировал: Авдотья Терентьевна могла понять все превратно и обидеться, нарушив таким образом начавшийся складываться контакт.

– Совсем про себя не рассказывал? И вы даже не интересовались?

– А мне это без надобности. Блажен тот, кто надолго загадывает, мне бы денек пережить счастливо - и на том спасибочко. Те, кто все время за счастьем гонятся, как правило, его не догоняют.

– Да, наблюдение весьма любопытное, но только, Авдотья Терентьевна все равно не поверю я, что Вы совсем уж ничего не замечали, глаз-то у Вас - алмаз, а то и почище. А?

– Любил Антоша слушать, как я песни пою. Поставим мы самоварчик, он шумит, ровно запевает, тут и я начинаю:

А у нас на селе женихи не водятся,

Вечера коротать за чайком приходиться.

Самовар, самовар, наш красавец писаный.

Залежалый товар, старые да лысые.

Самовар закипит, пузырьки вздымаются.