— Печально, — молвил Константин в тишине. — У нашего тайного посланника и резидента была семья?

— Возможно, — ответил Лихуд, — и во многих странах, но в пределах Ромейской Империи церковь никогда не освящала его брака.

Аланская принцесса, огорчённая остановкой шествия, скучала, слушая неинтересный ей разговор. Император вновь ласково тронул её руку и произнёс весело:

— Тем лучше для твоего ведомства, Лихуд: оно сэкономит на пенсии!

По мановению императорского жеста парад ожил, тагмы продолжили движение, и снова затрубили трубы.

— Осмелюсь доложить, благочестивый василевс, — сказал Лихуд, дождавшись паузы в трубных гласах, — что, хоть план Халцедония и остался незавершённым, намеченное им благословило само небо. От нашего агента в Германии нам стало известно: посольство франков лишилось всех даров русского архонта и в настоящее время вместе с княжной затерялось где-то в саксонских землях.

— И франкский король не дождётся желаемого? — спросил император.

— Я уверен. — Логофет твёрдо кивнул. — Ведь простой камень дорог лишь в драгоценной оправе.

Император помолчал, оттеняя значительность услышанного.

— Мы непременно поручим Михаилу Пселлу написать панегирик этому герою, — промолвил он. — А на деньги, предназначенные для пенсии, пусть воздвигнут мраморный бюст Халцедония. И установят в Пантеоне славных, — простёр император руку, — здесь, на Ипподроме!

Шалиньяк, Бенедиктус и Злат спали, тесно прижавшись друг к другу и согревая теплом своих тел Анну. Роже первым открыл глаза, словно кто-то толкнул его во сне. Беспокойно огляделся и вскочил:

— О Боже!..

Все проснулись. Роже, лишившийся дара речи, указывал трясущимся пальцем туда, где ещё вечером стояла телега с последним оставшимся скарбом. Телеги не было. Видны были четыре вмятины от её колёс, от них шла колея и скрывалась в траве. Как гончий пёс, Роже побежал по следу, но остановился, потеряв его.

Шалиньяк огляделся. Не было и воинов. Один механический человек, порядком распотрошённый, валялся на земле.

— Жак!.. — наливаясь багровым цветом, прорычал Шалиньяк. — Низкие, подлые собаки! Жалкие рабы!..

— Думаю, — прикладываясь к фляжке, отозвался Бенедиктус, — что рабы стали много богаче своих господ.

— Догоним. — Злат искал в сене меч. — Не могли они уйти далеко...

— Не догонишь, Злат, — сказал Бенедиктус. — Если учесть, что они увели и коней.

На коновязи болтались обрывки верёвок.

— Что ж, пусть так, — поднялся на ноги Бенедиктус и отбросил опустевшую фляжку. — Зато теперь чаша испита сполна.

Всё, что осталось от пышного некогда посольства, двигалось в молчании. Прохожий или проезжий могли бы принять наших путешественников за бедных переселенцев, каких много было в те годы на дорогах неспокойной Европы.

Анна шла впереди, укутанная тёмным шерстяным плащом. Остальные тянулись следом. Шалиньяк и Злат тащили на плечах механического человека, густо покрытого грязью и дорожной пылью.

Где-то далеко позади, отстав от всех, ковылял Роже, и в поникшей фигуре его были отчаяние, отрешённость и безнадёжность.

Осень была всё заметнее, на холмах, пригретых последним солнцем, золотились и алели виноградники. Дорога петляла среди кустарников, из рощи вдруг выводила к полям, раздваивалась, сливалась с другими дорогами. Путники держались глубоко наезженной колеи.

Механический человек оттягивал плечи, Злат и Шалиньяк обливались потом, но держались, по возможности, бодро.

Дорога привела на вершину холма, и здесь путники остановились. Злат и Шалиньяк, отдуваясь, бросили куклу на землю. «Прозит!» — неожиданно проскрипело в механической утробе.

Анна улыбнулась.

С вершины виднелись бесконечные просторы Иль-де-Франс. Изрезанные межами поля, цепочки красных тополей, далёкие церковные шпили освобождались от утреннего тумана.

— А ведь уже пахнет Францией! — сказал Бенедиктус. — Разрази меня тысяча громов, я чую запах молодого вина! Сейчас как раз время давить лозу... Надо признать, что единственное, чем бесспорно богат наш король, это добрым вином!