— С вечера. Мы задержались, стемнело, и я немного потерялась. Пришла на площадь, где мы высаживались, а там пусто, — объяснила она.

— Бывает. Правда, за потеряшками возвращаются в течение часа... Обычно. Но у вас, наверное, не слишком добросовестный руководитель, — хохотнул полицейский. — Хорошо, что я тебя нашел. Я вылетаю за пределы города раз в неделю, на всякий случай прочесываю окрестности. Тебе повезло.

Он опустил стекло, и уютная прохладная внутренность аппарата погрузилась в ватную тишину, и только мотор глухо и далеко ворочался, отрезанный звукоизоляцией.

— Покопайся в кармашках справа от панели, — посоветовал полицейский. — Если голодная. У меня там шоколадки и вода.

Пожалуй, она слишком поспешно набросилась на угощение: полицейский снова засмеялся, и его лицо мягко растянулось в смешливых морщинках:

— Да ты, я смотрю, за ночь измучалась. Ешь, мне не жалко. Приедем, я тебя зарегистрирую в отделении, и можешь поесть в нашем кафе. Если не спешишь домой.

Ирис опустила надкусанную шоколадку.

— А регистрировать обязательно?

— Конечно. Ты же потеряшка. Нам нужно сообщить в твою школу, что все в порядке.

— Но тогда у моего руководителя будут... проблемы, — Ирис изобразила испуг. — Я не хочу его подводить. Это же я потерялась, я сама виновата.

— Какая ты, — удивился полицейский. — Но таковы правила. Я должен тебя записать.

— Но ведь накажут и меня, — заныла Ирис. — Сначала за неорганизованность и то, что потерялась, а потом — за то, что подставила руководителя. Понимаете? Прошу вас!

Она тянула время, изображая маленькую девочку, а между тем взгляд ее бегал по приборной панели. Ничего похожего на современные экраны со всеми необходимыми показателями, данными окружения и, конечно же, временем и датой, не было. Ну и как же ей узнать самое главное? Можно дать по голове этому веселому полицейскому уже сейчас, но тогда все равно придется сажать машину в городе и узнавать там. Слишком сложно. А завладеть летательным аппаратом — мысль сама по себе привлекательная.

— Ну хорошо, — сдался полицейский. — Посмотрим. Будет в отделении начальство — придется тебя зарегистрировать. А если нет, то мы, считай, и не встречались. Как тебя зовут-то? Из какой ты школы?

Ирис набила рот шоколадом.

— Ну, ешь, страдалица, — улыбнулся полицейский. — А я меж тем домчу тебя домой. В нашем кафе, кстати, самая свежая выпечка с утра. Как раз успеем отхватить.

Такого добряка и пальцем трогать не хочется. Ирис нахмурилась, старательно жуя вторую шоколадку. Ведь омеги созданы для логических решений, а эмоции только мешают. Вот и теперь: нужно просто вырубить полицейского, и вот она, свобода. Но почему же внутри все восстает и противится? Обыкновенного человеческого сочувствия она, к счастью, не знает — для омег оно не предусмотрено. А даже если бы и знала... Вряд ли полицейский успеет что-то почувствовать, разве что удивление. Удар она рассчитает несильный и, конечно, не смертельный. И все же, все же... Дурацкий дефект. Она прекрасно помнила страх и ужас лиловой проверщицы, и испытывать его снова, вредя человеку, она совершенно не хотела.

— А какой сегодня день недели? — спросила Ирис, делая глоток из бутылки. Свежая, чистая, необработанная вода, какую она и не пробовала. В Центре подавали очищенную, пропущенную через десятки фильтров, уже когда-то использованную. Бывшая в употреблении вода: хуже и не придумаешь. И почему ее вдруг заволновали вкусовые ощущения? Это просто сигналы. В них только информация, и нравиться ей эта вода не может.

— Среда, — отозвался полицейский.

Они миновали горную цепь, и далеко впереди показался Эмпориум. В лучах восходящего солнца гигантский, словно расплывшееся пятно, город блестел крышами, куполами и шпилями. Воды Алого Залива омывали бледно-желтые скалы, чайки парили в дымчатой вышине. Город, застывший на краю скального выхлопа, просыпался, пронизанный свежим, пока еще бледным светом.

— А число? — аккуратно продолжила Ирис. — Я что-то совсем потерялась в датах.

— Так пятнадцатое, — пожал плечами полицейский, увлеченный огоньками на панели. — Пятнадцатое июня.

— Четыре тысячи... — начала она, надеясь услышать год.

— Четыре тысячи, — рассеянно кивнул он.

Ирис закусила губу. Спросит в лоб — от его веселости не останется и следа. И тут сигналом шевельнулась мысль. Ирис перевернула шоколад в поисках отпечатанного срока годности, но не нашла ничего кроме путаного шифра. На второй упаковке было то же. На бутылке с водой вообще ничего не значилось: она была обернута в простую матовую этикетку. Что же делать?

— Какое все отсюда красивое, — сказала Ирис, косясь на полицейского. — А вон тех шпилей я не помню, — она указала на тонкие башни, спиральками взмывавшие ввысь из самого сердца города.

— Это проекции, — улыбнулся полицейский. — Пока не проголосовали и не утвердили, не построят.

Ирис мысленно выругалась.

— А вы давно в полиции? Вам нравится?

— Да с незапамятных лет. Не жалуюсь, — насвистывая, пожал плечами полицейский.

— И в каком году вы поступили? — гнула свое Ирис.

— Да как выпустился, так на службу и поступил.

Он беззаботно смотрел на приближающийся город, а Ирис считала про себя до ста. Если он подлетит к стенам, то появится на всех радарах городской службы безопасности. Не стоит заходить так далеко. Или она решается сейчас, или...

— Ну-ка, покажу тебе, какие скачки умеет делать моя старушка, — похвалился полицейский и опустил один из рычагов.

Машина взревела, словно голодный зверь, и Ирис вжало в сиденье. Подушки под ней заскрипели.