– Блин, да, - согласился фотограф.

Юго и Лита стояли у палатки и шаурмист - или шаурмэн - уже крутил для них шаурму. За ними в очередь успел пристроиться высокий толстый негр, и Бася постеснялась пролезать перед ним. А фотограф - нет, подбежал, принялся снимать.

– Послушай, Юго, какое красивое слово "шаварма", - по-французски говорила Лита, и Юго отвечал ей со своим мучительным прононсом - был уговор, что для тренировки он будет пытаться говорить по-русски:

– Шаварма... У нас она - доннер.

– Бась, ты что там встала, - позвала Лита, - Бась! Земля вызывает Басю!

Бася словно очнулась - все смотрели на нее, и даже толстый негр повернулся. У негра были татуировки на лице и борода, выбритая, как зебра.

– Базиль?
– воскликнул негр, и Бася его узнала.

– Солдат? Има Собо?

Негр шагнул к ней - пахло от него благовониями и отчего-то ладаном - и заключил в объятия. Подбородок его дрожал.

– Базиль, Базиль...

– Лита, Юго, познакомьтесь, - Бася не знала, как зовут фотографа, - это Има Собо, мой друг.

– Старый друг, - сокрушенно подтвердил негр. Вместо "негр" правильно говорить, кажется, "афроамериканец", но Има Собо не имел отношения ни к Африке, ни к Америке, подданный Франции, он родился на Гаити и до шестнадцати лет вызревал под тамошним солнцем.

– Има, это Лита, дочь моя, и друг ее Юго, и...

– Валера, - представился фотограф скромно и с достоинством.

– Очень приятно, - Има, не выпуская Басю из своих рук, отошел от палатки. Бася покорно переступала за ним. Има склонился к ней, заглянул в разноцветные глаза - его, Имины, глаза были черные, как бусы или пуговицы. Грустные бусы или грустные пуговицы.

– Как ты, Базиль? Кто ты теперь?

– То же что и было, медсестра. Только диплом нужно подтверждать. Дома, в Словении. Мы теперь там живем. А ты?

– А я здесь. Продавец воздуха.

– Это как?

– Скучно. Эксперт, консультант. Тебе будет неинтересно. Короче, никто, - Има жалко улыбнулся, - А еду я, представляешь, в Склифосовский морг.

Има кивнул в сторону синей спортивной машины, припаркованной возле палатки. На заднем сиденье машины клубился лиловый муар.

– Я везу вещи. Туда, в Склифосовский морг.

– Кто у тебя там?
– спросила Бася.

– Моя девушка. Ты не знаешь.

– Конечно, не знаю. Мы с тобой не виделись двадцать лет.

– Двадцать три, если быть точным.

– Има, хочешь, я поеду с тобой? В таких местах все веселее с товарищем, - Бася взглянула в грустные пуговицы Иминых глаз и ободряюще улыбнулась.

– А гусар, фотограф и фея не заскучают без тебя?

Бася оглянулась. Гусар, фотограф и фея стояли кружком с батонами шаурмы и смеялись над чем-то своим.

– Угадал только фотографа. Это кавалергард Дантес и Натали из сериала "Ланская". Лита играет жену Пушкина, а я просто сижу около.

– Читаю Набокова?
– Има кивнул на Басину книгу.

– Нет, про Гантенбайна. "Она морфинистка, оттого что она несчастна".

– Забавно.

– В любом случае, им сниматься еще часов пять.

– Поехали, - Има распахнул дверцу машины, и Бася, как всегда, подумала "Влезу ли?".

– А шаурма?
– напомнила Бася.

– Черт с ней, с отравой.

– Литка, оревуар!
– Бася уселась в машину - такую низкую, что на сиденье приходилось почти лежать, - Если что, возвращайтесь без меня.

К счастью, в сам морг их не пустили. Има передал пакет с муаровым облаком служителю морга и, тяжело ступая, спустился по узкой лесенке. Бася со своей книжкой ждала его, сидя на подоконнике. Когда Има собирал по заднему сиденью вещи, чтобы сложить в пакет: муаровое платье, лаковые лодочки, белье с магазинными бирками, чулки в прозрачном полиэтилене - у него дрожали руки. Бася помнила, каково это, но в памяти ее остался сбор мужских вещей. Вещей, еще пахнущих табаком и горьким одеколоном.

Има Собо смотрел мимо Баси - глазами собаки, забытой на даче, его дреды нелепо торчали, как рога у черта.

– Она была красивая?
– спросила Бася, припомнив лиловый муар.

– Так спрашивал Робеспьер.

– Получив на блюде голову мадам де Ламбаль. Я знаю эту историю, Има.

– Она была красивая, Базиль, - вздохнул Има, - чем-то похожа на твою фею. Только на двадцать лет старше. Ты же видела вещи... Такие платья носят только красавицы.

– Злой ты, Имка, - обиделась Бася, - выходит, мне суждено лежать в гробу в зеленой медицинской форме.