Джонсон осматривает её, щупает, и когда я вскрикиваю «ай, ой», он заключает:

— Поздравляю тебя. Ты подвернула ногу.

Я протяжно выдыхаю и скрючиваюсь от боли, прикусывая нижнюю губу.

— Так сильно болит? — продолжает тот, я киваю. — Ходить можешь?

Да уж, сложный вопрос… Вместо того, чтобы ответить, я медленно встаю на ноги (парень мне в этом помогает) и ощущаю резкую, тупую боль в голеностопе. От этого я подпрыгиваю и негромко ойкаю, затем поворачиваю лицо к брюнету и взглядом говорю все как есть. Кил и без слов все понял. Он громко выдохнул и ударил себя по ноге, пробурчав «чтоб тебя…»; и как быть оптимистами? Мы и вправду в полной заднице. Зато, Джонсон теперь хоть говорит со мной, когда раньше и не смотрел, лишь это радует. В небе вновь загромыхало.

— И что будем делать? — с фальшивым спокойствием спросила я, опираясь на здоровую ногу, левую.

— На твоей ноге далеко не уедем, — открыто сказал вожатый, — да и ходить нельзя. Нужно дать твоей ноге отдохнуть, затем сделать перевязку, приложить лёд…

Я иронично хмыкаю и развожу руками в сторону.

— Где в лесу мы лёд раздобудем? — перебиваю Киллиана.

— Именно. Поэтому я предлагаю найти укрытие, засесть там до темноты, а ночью будет виден маяк в лагере, который был создан для вот таких вот случаев.

— Интересное предложение, но есть идея получше: свистеть пока кто-нибудь нас не услышит. Уверена, нашими поисками уже занимаются…

Кил лукаво хмыкает, обнажив белоснежные зубы. Что-то не нравится мне эта улыбка… Приподнимаю одну бровь, как бы спрашивая: «Что?».

— Думаю, никто о нас и не вспоминает, ибо не вернулись мы с тобой. Я же вожатый, мне не свойственно заблудиться, — поясняет Киллиан.

Теперь меня распирает от смеха. Он это серьёзно?

— Ты забыл где мы и в какой ситуации? Хреновый из тебя вожатый, Киллиан Джонсон, — засмеялась я, и парень поддержал мой смех. Господи, впервые за долгое время мы наконец-то не ссоримся, а искренне и по-детски хохочем. Остановите эти мимолетные мгновения, пожалуйста. Я хочу, чтобы это длилось вечно. И вдруг, наши взгляды пересекаются, и тогда по телу прошёл ток. Сердце забилось чаще, все стало другим… Даже боль в стопе больше не доставляла дискомфорта. Какой же он милый… Я вижу как расширяются его зрачки, вижу его душу. Мы продолжаем улыбаться друг другу прямо как в кино, это чувство окрыляет. Спустя столько слез, я впервые искренне счастлива. Наконец-то.

— Ладно, пойдём поищем укрытие, — улыбнулся шире Киллиан, перекинув мою руку через свою шею, теперь я опираюсь на него. Черт, непривычно быть хромой, но и здесь есть плюс: мы с парнем прижаты вплотную!!! Наверное, это мой рай.

Все шло по плану. Мы нашли укрытие в каком-то небольшом ущелье, под огромным склоном, где было очень холодно. Даже костёр, который разжег Киллиан не мог меня согреть, да и нога без конца ныла, будто в неё раскалённые иглы втыкают. Как и было очевидно, на землю обрушился ливень с порывистым ветром, что время от времени менял поток дождя в сторону. То ли уже было поздно, то ли от туч и тумана, на улице была кромешная тьма, лишь изредка молния освещала землю. Представьте каково мне находится в ущелье в разгар грозы, когда я её терпеть не могу. Б-р-р! Кошмар. Ну, хотя бы не одна… Машинально поворачиваю голову в сторону молчаливого парня, смотревшего на огонь. Его глаза отдавали красивый отблеск, а из-за пламени лицо становилось бархатным. Сейчас он очень задумчив. Возможно, думает о Ребекке или о той ситуацией со мной, кто знает? Остаётся лишь гадать.

В пещере стоял запах сырости, от которого меня подташнивало. Или это от того, что я лишь завтракала сегодня? Поэтому, когда в моем животе урчит, каждый раз мне приходится то ли кашлять, то ли громко выдыхать, чтобы Кил ничего не услышал. Со стороны выглядит смешно, но на деле тяжеловато…

В тучах вновь вспыхнула молния, затем ещё и ещё, потому я прикрыла веки и начала считать до десяти: один, два, три, четыре… восемь… десять. Это меня успокаивает. Сразу после вспышек, послышался громогласный шум грома. Ужас, аж по телу мурашки прошлись… От того обхватываю свои колени руками и кладу на них голову. Как классно попасть сейчас домой, к маме… Главное пережить этот ужас.

— Как твоя нога?.. — прервал тишину Киллиан, откашливаясь.

Видимо, ему надоело думать.

— Болит, но уже терпимо.

Снова стало тихо. Думать много нельзя, а то додумаешься до чего-то неладного, потом страдай. Мысли — это вода, которую человек разливает, когда ему плохо. А Киллиану, судя по всему, очень плохо.

— Я никогда не собирал цветы, ведь срывая, мы их убиваем… Я наоборот, всегда сажал, — внезапно продолжил Кил.

Странно.

— Зачем ты мне это говоришь? — выдохнула я.

Парень, опустив голову вниз, хмыкнул, а потом достал из кармана своих брюк… ромашку. Она была потрепана, лепестки сломанные, и ей явно не хватало воды и солнечного света. Бедняжка, выглядит изможденной. Перевожу взгляд на Кила.

— Это тебе, — говорит он, протянув цветок ко мне.

Я легонько беру ромашку и долго-долго осматриваю. Как же сейчас мы с ней похожи…

— Ты отступился от принципа ради меня?

—…Видимо, — спустя, наверное, вечность ответил вожатый.

На сердце стало теплее. Это так мило с его стороны. Он никогда такого ни для кого не делал, даже для Ребекки. Как же мне приятно. На лице застыла расплывчатая улыбка, а к щекам подступила кровь, от чего я мигом стала краснее помидора. Надеюсь, парень это не заметил.

— Киллиан, прости меня, — произнесла я, отложив в сторонку подаренный цветок.

Снова на сердце тревога. Это невыносимо… Если он не простит, я сойду с ума. И как назло, Кил задумчиво молчит и пялится на танцы костра. От тревожного состояния вспотели ладошки.

— Двадцать шестого апреля в десять часов утра мне позвонили родители Ребекки. Миссис Донован рыдала в трубку и не могла произнести два слова… два слова, в которые я позже не мог поверить. «Она умерла». Я… я не верил в это, я подумал, что это шутка, неудачный розыгрыш, но это не было шуткой. Спрыгнув с той многоэтажки, она потащила за собой и меня. Бекка поступила со мной так, как бы не поступил даже самый плохой человек. Она поделилась своим проступком со мной и пожелала, чтобы я молчал об этом. Черт, это тоже самое, что отрезать мне язык и просить не говорить об этом никому! Эти семь месяцев для меня как один и тот же день. Я правда очень устал скрывать это… И, может быть, подсознательно хотел, чтобы кто-то уже наконец нашёл и прочёл это чертово письмо. — сквозь стиснутые зубы, рассказал Джонсон.