Прошло достаточно времени, но Роуз все ещё нет. Она там что, уснула? Мои конечности затекли, и теперь я чувствую, как по ногам бегают мурашки. Осматриваю все помещение, пытаясь найти три знакомых лица. Четно, ни Роуз, ни её родителей нет поблизости. В голове пролетела мысль: не могли ли они меня забыть и уехать? Будет очень неловко и неприятно.

Громко выдохнув, я встала со скамьи и прошла к центру храма, где над моей головой висела огромная люстра. Людей стало значительно меньше – все расходятся. Церковь полна свечей, что означают веру и надежду. Прохожу по скрипучему полу к огромной иконе с золотым окрасом.

«Ладно, может, на этот раз все получится?» – думаю я и моментально складываю ладони напротив лица, прикрывая веки.

С чего начать? Как начать? Ужас, я так беспомощна, что не могу даже самостоятельно прочитать молитву. Пытаюсь сконцентрироваться, собраться с мыслями, но все безуспешно. Мои ладони вспотели, а брови недовольно хмурятся. Наверное, я готова.

«Господи, я знаю, что не имею право просить у тебя что-либо, ибо вела я себя в последнее время просто непростительно. Это так… но я прошу не за себя, а за маму. Прошу, Господи, пусть она будет счастлива, пусть она будет здорова, пусть она просто будет. Пожалуйста, дай ей сил и терпения. А я ещё… пусть счастлив будет и мой отец… Роуз…бабушка. Да все!

Пожалуйста, прости меня за все. Я твоя большая ошибка, прости.»

Мои руки потихоньку разжимаются, а потом и вовсе опускаются по швам. Я чувствую себя ужасно, словно меня кто-то все время толкает в бездну, и однажды, я упаду. Ватные ноги еле удерживаются, чтобы мое тело не упало на старенький паркет. Все так странно. Это чувство останется во мне навечно; я никогда не перестану считать свою жизнь – ошибкой. По сути мы живем, чтобы умереть. Тоже странно.

До меня доходит знакомый голос. Боковым зрением вижу, что справа от меня стоит священник и какой-то молодой человек. Они о чём-то беседуют, но диалог доходит до меня отрывисто. Я прислушиваюсь, хоть это и некрасиво. Мне просто интересно о чем люди говорят со священниками, и все.

–…Простите, пожалуйста, Святой отец. Моему отцу сегодня очень плохо, потому мама не смогла придти на воскресную молитву. Вы же знаете… – оправдывается парень, стоящий ко мне спиной.

– Я понимаю, – мягко отозвался священник, перебив юношу, – пусть Господь ему поможет, – после этих слов они оба произнесли «аминь».

– Я боюсь, что это его последний день. Мне очень страшно, Святой отец.

– Ты можешь попросить помощи у Бога. Он всегда рядом с твоим отцом, дорогой мой Эрик. Ты просто должен верить.

– Я верю.

По телу пробежала холодная дрожь. Сердце рвётся из груди, лишая меня жизни. Я просто готова закричать на всю церковь; готова ударить себя по голове и громко смеяться. Это же нормально, да? Весь город собирается на молитву. Это абсолютно нормально, что мы с ним встретились. Но если подумать… Есть ещё и другие церкви! Почему именно этот храм! Господи, в городе более ста тысяч человек, и они все приходят именно сюда? Неслыханно!

Мой живот скручивается и выворачивается наизнанку; пятки готовы бежать, а губы нервно улыбаться. По мне льётся водопадом холодный пот. Боже, Боже, это несправедливо! Я автоматически поворачиваюсь лицом к священнику, который уже говорит с какой-то пожилой женщиной. В груди резко что-то кольнуло, и я почувствовала волну боли. Эта боль напомнила тысячу иголок в тело; или, как молотом по пальцам рук, или как сильная жажда в пустыне. Я обернулась и не застала Эрика. Моргаю несколько раз, чтобы прийти в себя и избавиться от тревожного чувства. Его нет. Я даже не знаю рада ли этому. Продолжаю стоять, как статуя, думая ни о чем. Однако… Я чувствую чье-то дыхание на своём затылке. Вновь по телу пробежала дрожь; вновь появились все эти чувства. Я понимаю, что меня ждёт, если я обернусь. И как мне быть?

– Кажется, ты ищешь меня? – по голосу понятно, что Эрик довольно улыбается. Его ход сделан, теперь мой. В конечном счете, я не сдержалась и повернулась к нему лицом. Передо мной стоит причёсанный Эрик в белой рубашке, поверх которой был ещё чёрный свитер. Его разбитая губа начала процесс заживления, и теперь все не так плачевно, как было в первый день. Он поправляет свой дутик, улыбаясь, смотрит на меня. Его белоснежные зубы прям таки блестят, как в рекламах по телевизору. Даже разбитая губа ему к лицу… Что за глупые мысли?

– С чего бы это? – мой голос был уверенней меня самой. Это радует. Я складываю руки на груди, в ожидании ответа.

– Не знаю, – парень пожал плечами и осмотрелся, – просто такое предчувствие.

– Что ж, тебя оно подводит, – последовало молчание. Я вспомнила о разговоре священника, и решила спросить, – твоему отцу стало хуже?

Невозмутимый взгляд Эрика исчез. Он побледнел. Неужели все так плохо? Парень прошёл к скамейке и неаккуратно присел за неё, я поступила также.

– Да. Сейчас с ним мама и дежурные врачи. Я не думал, что будет все так быстро.

В его голосе столько отчаяния и сожаления. Ужасно знать, что тот кого ты любишь скоро умрет, и никак не помочь ему. Да и нечем. Рак никогда не отпускает свою жертву. Он либо убивает быстро, либо мучительно. Это страшно. Невозможно передать словами, как мне его жаль…

– Не отчаивайся, Эрик. Ты должен верить в лучшее. – я оглянулась. – Смотри, ты сейчас в сердце Бога. Попроси Его о помощи.

– Просил, – произнёс тот, доставая из кармана звенящий мобильник. В церкви запрещены сотовые телефоны, но видимо брюнету все равно. Он поднял на меня встревоженный взгляд, – это мама.