Разве должна быть в нём вот эта гордость? Вот эта самоуверенность в общении с представителями власти? Ведь я видела, как он мог поставить на место полицейских, и это не было похоже на обычные хулиганские угрозы или проклятья. Это походило больше на издевательскую снисходительность к ним. Вот что больше всего злило в задержанном Люка - Дарк держался наравне с детективом, не признавая ни его особого статуса, ни различного социального и финансового положения. Не было в его взгляде ни покорности, ни привычной враждебности, ни смирения.

Скорее, превосходство. Это приводило Томпсона в бешенство...и вызывало невольное восхищение у меня. А ещё недоумение. Или всё же Натан Дарк был далеко не простым нищим бродягой, живущим в единственной лачужке на всей территории катакомб? Ведь я видела и фотографии его небольшого дома. Но тогда кем он был на самом деле?

– Кто такой Натан Дарк?
– подалась вперёд, опираясь локтями о стол и сцепив пальцы в замок, изучая смуглое серьёзное мужское лицо. Словно высечено из воска - ни одной эмоции на нём сейчас. А ведь буквально минуту назад на нём было столько страсти.

– Почему он позволяет себе пробираться в чужие окна?

Он повторил за мной, наклонившись через стол, но вытянув руки так, что казалось - еще немного, и он сможет коснуться своими пальцами моих. А он не дотрагивается, будто демонстрирует, что от него и только от него зависит, в каком русле будет проходить наш разговор. Собранный...но эта собранность другая. Словно он изучает. Изучает, как нечто, несомненно интересное...с таким видом ребёнок изучает диковинный цветок или яркую бабочку. Что-то, что вполне заслуживает его внимания, но о чём он забудет тут же, стоит отвлечь его чем-то более интересным.

И снова медленно выдохнуть, потому что это открытие...оно обескураживает. Оно заставляет испытывать злость, пока ещё только зарождающуюся, но она уже трепещет внутри, из-за неё воздух в комнате начинает казаться холодным и в то же время тяжёлым, враждебным.

– И неужели его слово не стоит и ломаного гроша?

Не сдержав улыбки, когда чёрный непроницаемый взгляд на мгновение озарила вспышка ярости.

***

Сказала с настолько откровенной насмешкой в голосе, что я ощутил, как внутри словно вулкан извергся. Из чистейшей ярости. Склонила голову вбок, не скрывая, что внимательно изучает мою реакцию, а я щеку прикусил, ожидая, пока перестанет выплескиваться огненная лава, обжигающая плоть. Тому, кто никогда не сталкивался с человеческим пренебрежением, тяжело представить, что иногда легче и менее унизительно получить в морду, чем увидеть сомнение в собственной порядочности. Даже если ты привык встречаться с ним каждый день своей грёбаной жизни.

Правда, со временем у некоторых вырабатывается иммунитет, потому что иногда лучше оправдать любые, даже самые худшие ожидания, чем так нелепо пытаться доказать свою порядочность. Хотя о какой порядочности говорить с теми, кто рыщет в поисках корки хлеба? И это правда, что сытому голодного не понять. Когда в твоём животе диким зверем воет голод, невозможно думать о высоком. Потому что там, в небе, не найти ни еды, ни денег. Там только чистая, прекрасная синева, на которую так приятно любоваться на полный желудок. Я же был из тех, кто всегда смотрел вниз, в самую грязь, которую месил босыми ногами, зная, что именно там, в этой зловонной жиже, можно отыскать и еду, и ночлег.

Зачастую, чтобы выжить на улице, нужно стать самой настоящей тварью...и я стал ею, решив, что в любом случае, это лучше, чем кормить собой червей. Мне нужно было воровать, чтобы прокормить себя и своих друзей, и я воровал. Мне нужно было выгонять на улицу одних, чтобы поселиться в заброшенном подвале с другими, и я без зазрения совести гнал их в шею, выбирая свою жизнь в обмен на чужие. Я избивал, чтобы украсть, и убивал, чтобы не позволить обокрасть себя самого, а после хоронил трупы неудачников, позарившихся на то, что принадлежало мне. Философия бездомных проста как дважды два: или ты играешь в благородство, но недолго. Или же превращаешься в животное, готовое рвать любого чужака, вторгшегося на твою территорию. Я сделал свой выбор более десяти лет назад. И никогда не стыдился его, скорее, наоборот, не желая становиться той самой грязью под ногами других беспризорников.

А сейчас вдруг стало неприятно. Что могла знать о подобном эта чистенькая, богатенькая девушка, выросшая в огромном особняке в семье любящих родителей?

Таким с детства прививаются понятия о собственной значимости, особенности, о ценности их поступков и слов. Я понимал, что в их окружении, в обществе тех, кто засыпает каждый день в тёплой постели и с набитыми желудками, нет ничего правильнее этого...если бы только параллельно их не учили тому, что все остальные - второй сорт. И сейчас мне показалось, что именно это я увидел в её глазах. Всё же она не могла быть исключением.

– Неужели госпоже детективу на самом деле небезразлична моя скромная личность, мисс Арнольд? Я думал, вас больше волнуют другие вопросы.

Глядя на подрагивающие ресницы. Чёрные, длинные, закрученные кверху, они оттеняют ярко-синие глаза. Я думал, таких не бывает. Будто художник, нарисовавший её, оставил подпись на своём шедевре, добавив красочного блеска именно глазам. Чтобы каждый взглянувший в них, знал, кому он принадлежит.

– Ты был отпущен под залог, Дарк, - снова этот внимательный взгляд, она ведь до сих пор думает о том, откуда у меня деньги на освобождение, - и ты прав: меня, действительно, очень сильно интересуют совершенно другие вопросы, вот почему не советую тебе со мной играть. Иначе я могу заинтересоваться тем, что тебе вряд ли понравится.