Отчаянно отвечать его губам, так, будто разорвать поцелуй означает добровольную смерть, лихорадочно сжимая его пальцы лоном, ослепшая и оглохшая в мареве оргазма. И, кажется, целую бесконечность приходить в себя, ощущая, как медленно оживает каждая клетка, как возвращается слух и зрение...и сознание. Безжалостно полосует острием понимания, что только что произошло со мной. И с ним. С подозреваемым. С незнакомым мужчиной. Мужчиной, который ассоциировался только с тьмой и опасностью. Мужчиной, который смотрел сейчас на меня, прищурившись и тяжело дыша. Всё ещё дрожа от неудовлетворённого желания. В его глазах триумф и голод. Невероятная смесь, которая затянула покровом ночи сосредоточенный взгляд. И там, в том взгляде обещание всего. Всего самого грязного, что только может обещать мужчина. Всего самого опасного, что может желать женщина.

– Уходи..., - выдавить из себя тихо. Мне кажется, он так же не слышит моего голоса, и я повторяю, - уходи, Дарк. И больше никогда не...

Не в силах сказать громче, но надеясь, что он прочтёт по губам. И он понимает, потому что качает головой, не позволяя договорить.

– Каждый раз, когда я захочу, - сказал зло и отрывисто, и я зажмурилась, чтобы выиграть пару секунд наедине со своими мыслями без давления его проницательного взора.

– Уходи сейчас...

И застонать в бессилии, когда он нервно рванул меня к себе, а у меня из глаз брызнули слёзы.

– Натаааан...уходи.

Сжимая руки в кулаки, потому что я не хочу просить...и в то же время понимаю, что иначе он не уйдет. И Дарк остановился. Застыл, безмолвно смотря в моё лицо

А после закусить губу, когда в беспросветной ночи его взгляда сверкнули яркими звездами ярость и ненависть. Натан медленно вытащил пальцы и, проведя ими по моим губам, облизнул сам, не отводя глаз от моего лица. Медленно, словно прощаясь. А потом он ушёл.

ГЛАВА 12. Живописец. Ева

Он был зол. Нет, он был в бешенстве, которое, сколько ни пытался скрыть, всё же проступало на его лице, иначе как объяснить то, что от него шарахались прохожие на улице? Эти никчёмные, забитые своими жалкими проблемами людишки инстинктивно пропускали его, отстраняясь, стараясь случайно не задеть даже в толпе. Там, где казалось невиданной роскошью позволить себе быть собой. Но это стадо, наверное, оно чувствовало опасность, исходившую от него. В те редкие минуты, когда он позволял ей выплеснуться в их скучную размеренную повседневность.

Он усмехнулся, думая о том, что не так часто мог быть настолько честным с самим собой. Те часы, в которые продумывал до мелочей очередной план, и ещё более короткое время, когда, наконец, воплощал его в жизнь. И он ненавидел весь остальной мир за то, что вынужден был таскать на своём лице эту чертовую маску серости, которую навязали ему окружающие. Маску, в которой он задыхался от вони, забивавшейся в ноздри и рот, от неё «резало» глаза так, что приходилось сдерживать слёзы. Отвратительная уродливая накладка из человеческой кожи, которую приходилось натягивать на лицо каждое утро и снимать далеко за полночь, когда весь мир, презираемый им, наконец, погружался в сон, и он мог отпустить на свободу всех демонов, подобно микробам кишевших под кожей.

Да, весь этот лживый городишко, весь этот сраный мир, основанный на псевдо-ценностях не просто был ему омерзителен. Он его вводил в состояние ярости своими лживыми, смехотворными приоритетами, которые вдалбливались в голову человека. Никчёмнейшего создания во Вселенной, на его взгляд. Наименее приспособленного и достойного жизни существа животного мира. Себя он, естественно, ставил куда выше обычного человека. Чего уж там...они сами поставили его выше своей толпы, присвоив имя и источая самый настоящий панический ужас в своих разговорах о нём.

Он обожал наблюдать за животными. За любыми. За птицами, рыбами, насекомыми. И его всегда восхищала тупость людей, которым ввинтили в голову понятия о собственной мощи, в то время, как человек был наислабейшим из всех существ. Он вспоминал, как когда-то ходил с отцом на охоту, правда, отец тогда просил его не говорить никому об этой их вылазке. Он помнил до сих пор, как озирался вокруг с открытым от восхищения ртом, разглядывая буйно растущие деревья и яркие, такие нежные и красивые цветы. В тот день он сорвал на обратном пути для матери целый букет, чтобы по дороге домой, трясясь в стареньком грузовичке отца, сплести для неё красочный венок.

Отец нервничал и одновременно предвкушал предстоящее мероприятие, не забыв напомнить ему о необходимости молчания. Причину сын понял, когда увидел олениху, встрепенувшуюся на лапы после того, как она услышала тихий звук их шагов, утопавших в мягком травяном ковре. Отец, опытный охотник и меткий стрелок, вскинул ружьё и застрелил животное, радостно вскрикнув, когда оно вначале застыло, словно ошарашенное, а после второго выстрела грузно повалилось на бок на густую зеленую траву. Но мальчика тогда удивила и привела в восхищение не сцена запрещённой охоты, а маленький оленёнок, неустойчиво стоявший на ногах возле своей матери. Такой крошечный и грязный, покрытый слизью (отец после подтвердил, что, скорее всего, олененок родился незадолго до того, как они наткнулись на парочку), он неуверенно стоял на своих длинных лапах, слегка раскачиваясь из стороны в сторону и нервно дёргая ушами. Новорождённый, но уже готовый спастись бегством в случае опасности.