– Ты прав, отец! Наше место там, где мы нужнее. Собирайся, переезжать будем.

– Голому собраться - только подпоясаться.
– не скрывая удовлетворения, пошутил отец.

Тася спешила из Корзиновки в МТС. Шла в резиновых полусапожках. Лидия Николаевна велела ей надеть валенки Юрия, но Тася отказалась. Очень уж эти валенки старые, неуклюжие. "Дрожи, а фасон держи!" - вспомнила она поговорку и прибавила шагу. Лидия Николаевна и Тася успели сильно привязаться друг к другу. Тася ничего не таила от Лидии Николаевны. А Сережка, тот вовсе обжился у хозяйки.

Тася улыбнулась застывшими губами, вспомнив про Сережку, и упрятала лицо в шаль. Ноги закоченели, пальцы пощипывало, дышать было трудно.

Со дня приезда в колхоз Тася всего несколько раз побывала в МТС, познакомилась с главным агрономом, получила зарплату, брошюры и учебники. В колхоз эмтээсовские приезжали часто. Только Чудинов избегал заезжать в Корзиновку. "От совести своей спрятаться хочет", - подумала Тася.

А вчера Чудинов неожиданно вызвал ее к телефону и официально сказал:

– Почему вы не являетесь на собрания и совещания? Они что, для вас необязательны? Завтра в шесть чтобы были в эмтээс. Приедет зональный секретарь.

Последние полкилометра Тася бежала и пулей влетела на второй этаж, громко стуча по ступенькам закостеневшими полусапожками.

– Ух, морозище!
– запыхавшись, сказала она горбатенькой секретарше, прижимая руки к стенке печки-голландки.

– Да-а, нажимает, - посмотрев на улицу, ответила секретарша и, перелистывая какие-то документы, посоветовала: - Разуйся и погрей ноги, зашлись ведь.

Тася придвинула стул, разулась и приставила ноги ступнями к печке. Минуты через две она по-детски запричитала:

– У-ю-юй как щиплет!

– Тогда убирай скорее от горячего. Совещание позже начнется, займись чем-нибудь.

– Пойду в красный уголок, почитаю. Там тепло?

– Топили сегодня.

Она вышла в коридор. Из красного уголка доносилась задумчивая музыка. Кто-то играл на пианино. Тася, боясь потревожить музыканта, на цыпочках подошла к двери, тихонько ее открыла и застыла в изумлении: на пианино играл Васька Лихачев. Лицо Лихачева было грустное, глаза полузакрыты. Тонкие и гибкие пальцы его с черными заусеницами, осторожно скользили по клавишам. Тасе подумалось, что она ошиблась. Это был совсем другой человек. Не тот чумазый, разухабистый тракторист, которого она повстречала тогда в поле.

Будто почувствовав на себе пристальный взгляд, Лихачев повернулся. На лицо его медленно наползала усмешка.

– А-а, агрономша! Ну как, поднимаете сельское хозяйство?

– Как вы хорошо играли. Это что? "Соловьи-соловьи"? Седого, да?

– Прелюд Рахманинова, - ответил Лихачев и, подняв левую бровь, улыбнулся уголками губ: - Они очень схожи, спугать легко.

"Какой противный, - подумала Тася, - воображает, ломается. Такие вот любят балаболить где-нибудь в компании: "Музыки нынче нет, пьесы нет, на экране - белиберда! Порядочной оперы нашим не написать! Авторы вымирают. В прошлые времена было настоящее искусство!" Тася с иронией протянула:

– Ну, разумеется... Нашему брату лишь частушки под силу.

Лихачев уставился на нее и неожиданно громко рассмеялся.

– О-о, у вас язычок - бритва!

– Какой есть. Не обрежьтесь...

Теперь Лихачев смотрел на нее с нескрываемым интересом.

– Слушайте, - сказал он, все еще не меняя насмешливого тона. Несдержанность характерна для женщины, но она вредит. Так-то.
– И уже просто, без усмешки добавил: - А вы тогда, в нашу первую встречу, поспокойней были. Нервность в вас появилась. Это от чистого сельского воздуха, да?

– Какая была, такая и есть. Это вы умеете на глазах меняться. И в тот раз вы были, мягко выражаясь, приподнято настроены.

– Ха-ха-ха! Занятно! Сошлись люди и спешат наговорить друг другу дерзостей. Пардон, пардон, Таисья Петровна. Я сегодня лирически настроен и не хочу ни с кем ссориться.

– А я и не собиралась ссориться. Откуда вы это взяли?
– пожала плечами Тася и направилась к столу.
– Я хочу почитать. Если не надоело, играйте эти самые прелюды или как их там.

Тася досадовала на себя. Взяла схватилась с человеком. Зачем? К чему? Откуда это ребяческое раздражение? Ну, увидела тогда в поле веселого забулдыгу. Почему-то появлялось желание встретиться с ним, словно со старым знакомым. Вот встретила, а он совсем другой: жеманный, красивый, похожий на тех, избалованных жизнью и талантами, молодых людей, которые живут под крылышком богатеньких пап и мам. Ну и хорошо, а ей-то какое до этого дело? Пусть ломается. "А в общем, я дура из дур. Нечего сказать, выдержка!.." Чтобы нарушить неловкое Молчание, она оторвалась от журнала:

– Играйте, играйте. Надо - я уйду!

– Нет, нет, вы мне не мешаете, да и не хочется больше играть.
– Он помолчал и улыбнулся.
– Между прочим, Таисья Петровна, я не советую вам портить со мной отношения. Меня ведь на зиму посылают в ваш колхоз - возить удобрения и корма.
– Он хитро прищурился.
– И, кажется, по настоянию агронома, а?

Тася в первый момент смешалась, но тут же овладела собой и откровенно заявила:

– Да, я просила, чтобы нам прислали трактор, и буду просить, но не имела вас в виду. Можете мне поверить, я всегда стараюсь говорить только правду. Лучше будет, если нам пришлют доброго тракториста.