Я склоняю голову, когда прохожу мимо патруля и спешу дальше по импровизированному переулку. На этот раз я рад дождю, который снова начался, когда я направился сюда, и это означает, что никто пристально не смотрит на чье-либо лицо.

Я не знаю, где капитан Чейз проводит ночи, но наша разведка на базе работает лучше, чем считают trodair'i. У них нет персонала, чтобы полностью укомплектовать базу солдатами, поэтому некоторые люди, живущие в городе, получают здесь работу в качестве поваров, кладовщиков и дворников. Но никто из них не допускается до высокого уровня доступа, никто, кого можно было бы использовать против базы за исключением дворников, на которых ни одна душа не обращает внимания, и им разрешено ходить повсюду. У нас хорошая карта этого места.

Большая часть офицерского размещения — временное. Джубили застряла в одном из таких временных сараев, и я уверен, что ее спальня была складом. Там нет реального окна, только вентиляционное отверстие, которое они немного расширили и прикрыли прозрачным пластиком, чтобы впустить хоть какой-нибудь свет.

Страх глубоко поселился в моем животе: что если Макбрайд добьется чего хочет и настанет тот день, которого мы боимся. День, когда количество тел станет настолько большим, что «ТерраДин» и военные начнут тотальную войну. Что может стать днем, когда мы потеряем слишком много наших людей, а они потеряют слишком много своих, и Эйвон опустится в хаос, который жаждал его в течение многих лет.

Я не знаю, как это остановить, так что теперь я собираюсь влезть в окно посреди базы, полной солдат, ища единственного союзника, который мог бы иметь достаточно власти, чтобы помочь мне держать наших людей врозь.

Занимает всего полминуты, чтобы вытащить пластик. Я хватаюсь за подоконник, подтягиваюсь, игнорируя нытье мышц в плечах из-за гребли по болотам. Комната внутри скудно меблирована, именно то, что я ожидал от квартирок trodair'i. Глаза сначала скользят по бледно-серому боевому костюму, аккуратно висящему на стене, выглядящему подобно призрачному часовому, караулящему спящего рядом солдата. Если бы она носила его вне бара, мне бы так не повезло, и вряд ли моя пуля даже поцарапала бы ее. Я стараюсь проглотить гнев, рвущийся наружу — хорошо обусловленный ответ на вид таких костюмов. Они создали современную броню такой же тонкой, как ткань; мы же не получаем ничего, кроме контрабандных боеприпасов и пистолетов-реликвий.

Джубили спит на боку, запрокинув длинную смуглую ногу на одеяло, свернув одну кисть в кулак под подбородком, а другую, засунув под подушку. Я вижу ее личные жетоны на простынях, висящие на цепочке на шее. Она даже спит в военном хаки, хотя это всего лишь шорты и футболка. Во сне она выглядит нежнее. Я хватаюсь за подоконник и шепчу ее имя.

— Джубили.

Она просыпается, давая понять, почему она спит таким образом — ее рука вылезает из-под подушки с пистолетом, ее ноги свободны от одеяла, когда она садиться, поднимая оружие, моргая ото сна. Через секунду она замечает меня, ее рот открывается в шоке. Я вообще-то вижу, как ее палец судорожно затягивается на спусковом крючке, хотя и не совсем достаточно, чтобы выстрелить.

— Кормак, — выдавливает она мое имя. — Какого черта ты здесь делаешь?

— Я один, — говорю я ей. — И не вооружен. Не стреляй в меня, иначе ты чертовски долго будешь объяснять, что я делаю в твоей спальне.

Когда она смотрит на меня, время замедляется. Потом она ворчит, соглашаясь, опускает пистолет, хотя и не откладывает его. Она осторожно следит за мной, пока я перелезаю внутрь и опускаюсь на пол. Если у нее и есть комментарии по поводу украденной униформы, она их не произносит.

Эта небольшая комната меблирована только узкой кроватью, утюгом и неровной прикроватной тумбочкой со стоящей на ней фотографией в рамке. Это единственный личный штрих, который я вижу во всей этой скудной комнате. В слабом свете от окна я могу разглядеть мужчину, женщину и ребенка, которого я вдруг узнаю — крошечная Джубили Чейз. Мужчина, который, должно быть, ее отец высокий и худой, его кожа гораздо темнее, чем у Джубили, а ее мать похожа на китаянку — я вижу ее черты в лице дочери, которая стоит рука об руку с ней на фотографии, и на лице девушки, наблюдающей за мной с одеяла. Интересно, как выглядят ее родители сейчас и чтобы они подумали о нас, таких напряженных и молчаливых.

Я первым нарушаю тишину.

— Что, черт возьми, произошло прошлой ночью? — Я не хотел говорить эти слова, но я уже не могу забрать их назад, и они повисают в тишине между нами.

— Это была ярость.

Всегда они прячутся за своей так называемой «яростью». Я не могу скрыть сомнение в выражении лица. Она видит это и поджимает губы. Ее взгляд скользит от моего лица и уставляется на стену. Чувство вины.

— Я недостаточно быстро среагировала.

Это поражает меня, как свинец.

— Ты была там? Парень, который умер, был невинным мирным жителем, он не имел ничего общего с…

— Я знаю, — огрызается она. — Кормак, мне не нужно одно из твоих нравоучений. Этого не должно было случиться. Я должна была остановить это. — В ее голосе слышится напряжение.

Наше перемирие в лучшем случае шаткое, я не должен провоцировать ее. Медленно и неохотно, я бормочу:

— Не ты нажимала на курок. — Нет, ты просто стояла и смотрела.