Джубили отвечает не сразу, пришпиливая меня к месту долгим, неотрывным взглядом. Потом ее подбородок немного опускается, и она закрывает глаза.

— Умно, — признается она, поднимая свободную руку, чтобы потереть лоб. — Кто-нибудь знает, что ты здесь?

— Нет, черт возьми. — Я стараюсь быть беззаботным, но в тишине, в темноте, меня еле слышно. Каждый дюйм так мал, как и я по утверждению Макбрайда. — Я тоже не самоубийца.

Несмотря ни на что, я замечаю самое крошечное искривление вверх в уголке рта Джубили — самый крошечный намек на ухмылку. Она исчезла мгновенно, будто она быстро вдохнула и выдохнула.

— Я поговорю с начальником службы безопасности, но ты должен вернуться.

Я колеблюсь, грудь налилась тяжестью.

— Я пришел не просто предупредить тебя. Джубили…

— Ли, — резко поправляет она.

— Только когда ты солдат, — бормочу я. — Надеюсь, сегодня ты станешь кем-то другим. — Когда я поднимаю взгляд, она хмурится в ответ. Но у меня выбор небольшой, и я продолжаю. — Слушай, — начинаю я медленно, — тебе нужно поговорить со своими людьми. Выяснить какую-нибудь мелочь, которую ты сможешь нам дать. Что-то, на что я могу сослаться и сказать: «Видите, они говорят с нами». Иначе число сторонников Макбрайда будет только расти.

— Кормак, — раздраженно начинает она, — даже если бы у меня была власть, чтобы что-то сделать для вашей ситуации, я бы этого не сделала, не сейчас. Есть причины, лежащие в основе всего, что мы делаем. Настоящие, честные риски безопасности, которых мы пытаемся избежать. Правила защищают вас настолько, насколько они защищают нас.

— Закрывая школы? Ограничивая доступ к медицинской помощи? Выключая видеотрансляции?

— Мы этого не делали, — быстро отвечает Джубили. — Атмосфера Эйвона мешает сигналам.

— Но вы — те, кто изменил все коды доступа к ретрансляторам спутников «ТерраДин». Сейчас мы вообще не можем послать или получить сигнал… мы полностью отрезаны. Если бы вы могли просто дать нам это… даже не выпуски новостей, а фильмы, документальные фильмы, любое окно за пределы этой жизни, чтобы показать нашим детям.

Ее рука сжимается вокруг рукоятки пистолета.

— Знаешь, Кормак, как они все организовали на Вероне десять лет назад? Это было умно. Они использовали детское шоу, транслируемое по всей галактике. Закодированные сообщения из уст анимированных мифологических существ.

— Я даже не знаю, где находится Верона, — возражаю я. — А мы расплачивается за это здесь, через десять лет, через десять световых лет. У нас нет солнца, нет звезд, нет еды и медицины, нет власти и развлечений для утешения, и никто не скажет нам, станет ли когда-нибудь лучше. Они прихлопнули муху кувалдой.

— Муху? — Она ожесточается, вся напрягается, с усилием сдерживая себя. — Это так вы называете самое большое восстание в прошлом веке? Они выбрали трущобы Вероны, которые были наиболее переполнены людьми, где будет принесен максимальный урон. Они контрабандой привезли оружие, грязные бомбы, как вы их называете. Когда восстание вспыхнуло, целые города от Новэмбэ до Сьерры были в огне, прежде чем кто-либо понял, что произошло. Те, кого мятежники не поубивали, стали мародерами и захватчиками. Тысячи. Десятки тысяч людей вообще не могут петь сейчас или рассказывать истории.

Мне кажется, как будто что-то давит мне на грудь и мешает сделать нормальный вдох. Я не могу представить себе ни одного города такого размера, не говоря уже о полудюжине из них в огне.

Она ждет, когда я отвечу, и когда я не отвечаю, она быстро и резко встряхивает голову.

— Есть причины за каждым правилом, понимаете ли вы их или нет. Возможно, некоторые из них слишком суровы — это не мне решать. Но если бы можно было избавить одного ребенка от потери родителей, присягнув, поклявшись, соблюдая закон независимо от того, что нужно… — она сглатывает. — Ты бы не стал?

Слышать, как trodaire говорит о справедливости, о защите людей… от этого у меня начинается головная боль. Макбрайд сказал бы, что она лжет. Шон сказал бы, что она слепа. Наблюдая за ней в скудном свете от окна, я не знаю, что бы сказал я, за исключением того, что в ее словах есть боль, такая же глубокая, как и наша. Она молчит, пока я наблюдаю, как она возвращаются к тому нейтральному спокойствию, которое все привыкли видеть. Но ужасная уверенность начинает укрепляться в моих мыслях.

— Джубили, откуда ты? Какой твой родной мир?

Ей требуется время, чтобы ответить, и когда она отвечает, ее голос странно отстранен.

— Я с Вероны. Я выросла в городе под названием Новэмбэ.

Долгое время звучат только фоновые шумы базы: шаттлы взлетают и приземляются, люди перемещаются туда-сюда, слабые звуки музыки исходят из одной из казарм.

Я начинаю немного понимать этого солдата, с жестокостью и неистовостью под внешним спокойствием. Моей сестре бы она очень понравилась.

Нет, поправляю я себя. Орла хотела бы, чтобы ее повешение было бы в пример другим trodair'i.