– Разве... разве мы не должны пытаться исправить это несовершенство? – Спросил я осторожно.

– А как ты себе это представляешь? – Кнотте поудобнее уселся в кресле, положил ногу на ногу и запыхтел. Он немного подождал, а когда я не ответил, сам начал говорить: – Мы должны признаться в ошибке, подрывая тем самым доверие к Святому Официуму? Ты думаешь, именно этого хотели бы наши начальники? Не говоря уже о Господе Боге... – Он усмехнулся. – А кроме того, – продолжил он, – мы настроим против себя знатную даму, обвинив её доверенного на основе даже не косвенных улик, а предчувствия мальчишки, который ещё даже не является инквизитором. Чего мы добьёмся таким способом?

– Обыщем его квартиру! Отрядим людей следить за ним! Давайте сделаем что-нибудь, ради Бога! Рано или поздно мы наткнёмся на какой-нибудь след. На кровь, орудие убийства или, может, поймаем его с поличным! Ведь, мастер, Легхорн и дальше будет убивать. Такие люди, как он, слишком сильно наслаждаются кровопролитием, чтобы перестать.

– А откуда ты можешь это знать? По какому праву возводишь гипотезы и предположения в аксиому? – Он пожал плечами. – Кроме того, если даже так, он будет убивать не здесь, а в столице, так что маркграфиня так ни о чём и не узнает. И будет довольна.

– Тем не менее, кто-то погибнет, мастер. Неважно где, но погибнет...

– Возможно.

Кнотте отвернулся, но не потому, однако, что его задели мои слова. Просто он зыркнул на поднос с мясом со смесью жадности и замешательства во взоре. Выглядело так, словно он боролся с собственной слабостью и давал себе в глубине души какое-то обещание, после чего, однако, не выдержал, нетерпеливо фыркнул, быстро потянулся за самым толстым, самым жирным куском ветчины и целиком сунул его себе в рот. Он зачавкал, и его взгляд смягчился.

– Люди гибнут каждый день. От старости, от рук других людей, от болезней, от несчастных случаев. Мы никогда не поймаем всех преступников, мы никогда не создадим из человека идеальное, доброе существо. Мы никогда не будем львами, спокойно пасущимися рядом с ягнятами. И очень хорошо, Мордимер. И это очень хорошо, поверь мне. – Он опять зачавкал, так что я был не до конца уверен, имел ли он в виду ситуацию, которую описал, или вкус ветчины. Я подумал, что, наверное, и то, и другое.

– Если позволите...

– Потому что страх перед жестокостью мира и его опасностями, – начал он отвечать прежде, чем я успел закончить вопрос, – подталкивает людей к страху божию. Чем больше их окружает зла, тем горячее они хотят, чтобы кто-то их защищал, и тем сильнее они жаждут добра. Разве всё не именно так, Мордимер?

Конечно, он был прав и прекрасно об этом знал. Не раз и не два мы наблюдали, как закоренелые грешники падали на колени, взывали к Господу и клялись делать это самое добро, как только их постигало несчастье. Впрочем, кто однажды пережил шторм на борту корабля, тот прекрасно знает, что означают слова «быстрое обращение».

– Кто знает, может, если эти несчастные овечки почувствуют себя слишком безопасно, они начнут задавать себе вопрос, почему вокруг них так много пастушьих собак? И может, осмелятся полагать, что им больше не нужна защита от волков?

Безусловно, это была интересная точка зрения, и я в определённой степени не отказывал ей в справедливости.

– А если бы действительно не хватало волков, парень, знаешь, что мы должны будем сделать?

– Позвать волков? – ответил я, поскольку этого он, видимо, и ожидал.

– Вот именно! – Обрадовался он моей догадливости.

– Однако, с вашего позволения, мастер Альберт, следуя этой логике, можно прийти к выводу, что не надо вообще никого ловить...

– Не будь дураком, Морди, – резко возразил он. – Мы должны доказывать нашу полезность, но в то же время мы не можем стать слишком, – он сильно подчеркнул последнее слово, – эффективными. Поэтому не имеет никакого значения, возьмём мы Легхорна или нет. Мясник убивал девушек, мы усмирили Мясника, в городе больше не будет жертв. Разве не этого все хотели? Ты и я, как представители Святого Официума, выказали свою эффективность, заручились благодарностью как маркграфини, так и простых горожан, которые вздохнули с облегчением после вынесения приговора убийце. А ты теперь хочешь разрушить ту крепость, которую мы с таким трудом построили в их сердцах?

– Нет, конечно нет.

– Вот именно. – Он тщательно, один за другим, облизал покрытые жиром пальцы. – Я тоже так думаю. Запомни, Морди, что многое изменится в мире. Также многое изменится и в нашей Церкви, и в Святом Официуме, который служит самым надёжным фундаментом этой Церкви. Но ты знаешь, что не изменится, парень?

– Что, мастер?

– Не изменится то, что в худшим нашим проклятием, нашим, то есть единственной истинной Церкви, будет видение счастливого, сытого и беспечного народа. Ибо такому народу будет не о чем просить Бога и нечего бояться. А когда они не будут бояться и когда не будут молить об изменении своего жалкого положения, тогда они станут достаточно независимыми, чтобы осмотреться вокруг. А мы не хотим, чтобы народ божий имел время и желание осматриваться.