– Вы обыскали его комнату, – я даже не спрашивал, а утверждал.

– Зачем? – Кнотте пожал плечами. – Я не настолько сомневался в его уме, чтобы предполагать, что он украсил стены кожей, снятой с жертв. Я искал нечто совершенно другое. Я искал доказательства того, что его комнату можно покинуть в ночное время, не привлекая ничьего внимания. И что же оказалось? Можно. Окна комнаты Легхорна выходят на сад. Тёмный и не патрулируемый. Я узнал, что кто-то достаточно ловкий сможет без всяких проблем соскользнуть по подоконнику, прокрасться через сад, а затем выйти через садовую калитку в стене. Тайник, в котором нашли Неймана, на самом деле принадлежал Легхорну, который, кстати, открыл тебе правду. Убийца на самом деле переодевался в нём, оставлял трофеи и наскоро умывался. Так, на всякий случай, если бы он вдруг наткнулся на кого-то знакомого.

– Почему он выбрал этих, а не других девушек? Как их похитил?

– Ты не заметил, как сильно Легхорн не любит свою госпожу? Девушки были не важны. Их убийство доставляло ему несомненное удовлетворение, но истинное наслаждение он черпал, глядя на беспомощную ярость маркграфини. Кто-нибудь другой из мести разбил бы её любимый кубок, или, в худшем случае, устроил пожар. Легхорн же бил так, чтобы одним махом дать выход своим извращённым наклонностям и отомстить этой стерве. Потому что она действительно стерва...

То, что говорил мастер Кнотте, казалось, имело смысл. Конечно, тот факт, что все оставили меня в дураках, не наполнял меня особой гордостью. Ибо пьяница и бабник оказался на самом деле внимательным наблюдателем, реализующим заранее составленный план действий, а воспитанный и симпатичный дворянин превратился в жестокого убийцу. И только я, уставившись в пламя свечи, не видел того, что лежит за пределами освещённого круга. Это был печальный вывод для инквизитора. Или, вернее, для того, кто мечтал инквизитором стать.

– Легхорн грешник. Это не подлежит сомнению, но разве грешник не может послужить благому делу? – Продолжил Кнотте. – Разве такие люди как мы не могут сделать так, чтобы его грехи были превращены в заслуги?

Я внимательно его слушал, надеясь, что через минуту, после столь эмоциональной прелюдии, он захочет перейти к делу. Мне было интересно, каким образом мастер Альберт хочет заставить Легхорна послужить нашему делу. Кнотте снисходительно улыбался, словно читал мои мысли.

– Легхорн предавался греховной наклонности, запрещённой и отвратительной страсти, жил без цели и без смысла, движимый только бессмысленной жаждой причинять страдания и нести смерть. Мы, Мордимер, придадим смысл его дальнейшему существованию.

– Вот как, – сказал я, начиная понимать.

– У Инквизиториума много врагов, – вздохнул Кнотте. – Помнишь, как я сравнил нас с пастушьими псами?

Я кивнул головой.

– И нам, как и пастушьим собакам, угрожают не только сильные дикие звери. Нас жрут блохи, клопы и клещи, с которыми иногда даже труднее справиться.

– Так значит, Легхорн нам в этом поможет... – заключил я.

– Мы направим его страсть в нужную нам сторону, – согласился Кнотте. – Он умён и безжалостен, так что может быть полезен.

Я уже это себе представил. Я также представил себе женщин или девушек, которые погибнут от рук этого мерзавца. Дочерей, жён или сестёр людей, которые по каким-то причинам досадили Святому Официуму. Легхорн станет орудием в наших руках. Но не слишком ли мы запачкаем руки, пользуясь таким инструментом? Я решил поделиться с Кнотте своими сомнениями, хотя и знал, что он уже принял решение, и я определённо не буду в состоянии его изменить. Мастер Альберт задрал подбородок.

– Бог знает, что наши намерения чисты, как горный хрусталь, а сердца горячи, словно вулканическая лава, – сказал он с пафосом.

Как ни странно, я не услышал в этом пафосе наигранности, что могло свидетельствовать как об искренности речей Кнотте, так и о том, что он мог зачаровывать голосом, словно сирена, а я поддался ему, словно спутники Одиссея.

– Ну, иди уже, парень, иди, – приказал он затем ласковым тоном. – Только разбуди сперва эту шлюху, а то я не хочу вставать с кресла.

Я сделал, как он велел, и закрыл дверь. Я ещё обернулся через плечо, чтобы увидеть, как растрёпанная девушка приближается нетвёрдым шагом к Кнотте и опускается на колени между его ногами. Он улыбнулся мне сытой, безмятежной улыбкой человека очень довольного собственной судьбой.

На следующий день мастер Альберт был приглашён на аудиенцию, и вернулся в гостиницу очень довольный. Он даже не вызвал меня к себе, а сам ввалился в мою комнату, распространяя вокруг кислый запах пота и вина.

– Надо признать, что хоть она и сука, но щедрая, – сказал он с огромным удовлетворением и он хлопнул себя по забренчавшему поясу.

Потом он с улыбкой взглянул на меня.

– Какой процент гонорара ты заслужил, Мордимер? – спросил он. – Как ты сам оцениваешь свои достижения? Как оцениваешь свои усилия и свою работу?