Как видно, Максимилиан Тофлер был человеком довольно лёгких нравов, но для меня, признаюсь, это не имело большого значения. Я уже встречал разных инквизиторов: как бабников и пьяниц, так и людей истинно благочестивых и скромных. Я видел таких, которые допрашивали и пытали с каменным лицом, и таких, которые проливали искренние слезы над болью каждого грешника, а приказав его пытать, причитали почти как сам допрашиваемый. Нас было слишком много, чтобы мы выглядели или вели себя как сделанные под одну колодку. И очень хорошо, ибо однообразность – эстетика дураков.

– Тем не менее, ответ звучит: нет, – ответил я. – Я не поклонник мужских прелестей. Я иногда посещаю бордели. Если человек хочет плюнуть, он пользуется плевательницей, если он хочет дать волю похоти, он пользуется проституткой.

Тофлер от души рассмеялся.

– Мой дорогой молодой товарищ, позволь мне, как твоему покорному слуге и просто другу, объяснить тебе один секрет, хотя мне и удивительно, что никто до сих пор тебя с ним не ознакомил.

– Милости прошу. – Меня не особо интересовали откровения инквизитора из Хеза, но отказываться не приходилось.

Я заметил странную вещь. Тофлер шёл по улице, словно не замечая других людей, а они, несмотря на это, каким-то удивительным образом всё же освобождали ему дорогу, так что ему не приходилось ни толкаться, ни замедлять шаг. Я тем временем упорно боролся за место рядом с ним, так как движение толпы то и дело пыталось столкнуть меня с пути, которым шёл. Поэтому мои локти и плечи всё время были заняты работой, да и сам я уже получил достаточно тычков.

– Так вот, если ты приходишь в публичный дом, бордель, дом удовольствий, лупанарий, как угодно назови этот заведение, ты должен относиться к работающим там дамам с соответствующим уважением, – начал Тофлер, который, казалось, не замечал, какие усилия я прикладываю, чтобы за ним угнаться. – Если ты будешь относиться к ним презрительно или равнодушно, словно к дырке в матрасе, они отомстят тебе тем же: презрением или безразличием. Однако когда ты увидишь в них женщин, которым стоит сказать приятное слово, сделать маленький подарок, спросить, что они любят, пошутить, сделать комплимент, то часто окажется, что перед тобой не усталая проститутка, а женщина, которая на нежность ответит нежностью и проявит искреннюю заинтересованность в том, чтобы доставить тебе удовольствие.

– Я вижу, передо мной знаток, – вскипел я. – Ведь это всего лишь шлюхи, Максимилиан. Как можно к ним относиться, словно они обычные женщины?

– Кажется, я знаю, почему ты не любишь посещать дома наслаждений. – Он на минуту задумался. – Пусть так, но давай сделаем по-моему. Мы пойдём в «Яблоко Гесперид», а ты постарайся вести себя так, как будто там работающие девушки не шлюхи, а твои любовницы. Надеюсь, что ты быстро заметишь разницу между тем, что они предлагали тебе до сих пор, и тем, что ты получишь сегодня.

– Что ж... – Я не очень хорошо представлял, что ответить, так что просто развёл руками. – Ты убедил меня, Максимилиан. Не знаю, для чего нужен этот эксперимент, но, как человек с открытым умом и широкими взглядами, я согласен на твоё предложение.

Это должно было прозвучать с достоинством, может, даже немного возвышенно, но эффект от моих слов был испорчен чьей-то неловкостью. Ибо когда я заканчивал фразу, кто-то подставил мне подножку, и я растянулся бы во весь рост, если бы не поддержка Тофлера. Он протянул руку таким быстрым движением, что я не заметил, когда он уже держал меня под локоть. Ну вот, а я думал, что он вообще не обращает на меня внимания...

Притон я, как правило, представлял себе как деревянный сарай, в котором располагались скучающие шлюхи и их чаще всего пьяные клиенты. Конечно, я видел и такие бордели, которые находились в приличных на первый взгляд каменных домах, а во время забав с блудницами можно было использовать бани или ванны. Но ничто не подготовило меня к зрелищу, которое я увидел сейчас. Ибо Яблоко Гесперид было ни больше, ни меньше, а очаровательным маленьким дворцом из светлого камня, расположенным посреди парка, через который пролегала широкая дорожка, усыпанная гравием из камушков, белых, как чистый снег. Когда мы шли по этой дорожке, нас окутывал пьянящий аромат цветов, а с мраморных постаментов на нас смотрели статуи, изображающие античных божеств. Точнее, скажем, часть античных божеств, так как большинство скульптур были вариациями на тему Афродиты и Эроса. К двери во дворец вели широкие мраморные ступени, а их вершины охраняли две статуи. С правой стороны голая Афродита гостеприимным жестом указывала на вход, а слева бдел сутулый и бородатый Гефест. Он прикладывал указательный палец к губам, а его суровый взгляд, казалось, следил за каждым шагом гостей. Аллюзия, представляемая двумя этими фигурами, была весьма прозрачна.

– Я не ожидал ничего подобного, – признал я. – Ведь это выглядит как княжеский дворец. Или, по меньшей мере, как резиденция богатого купца.

– Это княжеский дворец, Мордимер, – пояснил Тофлер. – Подставной человек тонгов арендует его у князя Верзберга.

– И князь знает, что у него здесь устроили бордель?!

– Ба, не только знает, но, думаю, даже с удовольствием бы в него захаживал, если бы не тот факт, что природа не позволила ему наслаждаться девичьими прелестями, поскольку он больше предпочитает грубую мужскую дружбу.

– Ты хочешь сказать, что он содомит, – сказал я после минутного раздумья.

– Нет, Мордимер, я хочу сказать то, что я сказал. Содомитом можно назвать студента, монаха, нищего, крестьянина или другого голодранца. О князьях и иерархах Церкви мы говорим, что в вопросах телесной любви они возносятся над привычными стандартами, практикуемыми большей частью общества.

– Называй это как хочешь, – буркнул я. – Ты можешь называть это вырождение как угодно, Максимилиан, и описывать его при помощи намёков, метафор или даже поэтических строф. Но в любом случае дело сводится к тому, что один мужчина суёт член в задницу другому. И не надо искать в этом никакой глубокой философии.