– Кроме всего прочего?
– озадаченно произнес я.
– Как это понимать?

– Моя мама - твоя тетка Диана, а стало быть, мы кузены, - объяснила Пенелопа.
– Но это еще не все. Далеко не все...
– Тут она многозначительно умолкла.

Я замер, как громом пораженный. Впрочем, нельзя сказать, что до последнего момента я ничего не подозревал. Смутная догадка промелькнула где-то на задворках моего сознания, едва лишь я понял, что передо мной не Диана. Однако я подавил эту мысль в самом зародыше, поскольку допустил ошибку при оценке возраста Пенелопы. Вернее, я не учел фактор относительности времени. То, что биологически ей было не более двадцати пяти, еще ничего не значило. С равным успехом она могла родиться как десять, так и сто лет назад по отсчету Основного Потока, а большую часть своей жизни провести в мирах с очень быстрым или же напротив - с очень медленным течением времени.

Но одно дело смутно подозревать, совсем другое - услышать подтверждение своей догадки. Со мной случилось что-то вроде паралича, умственного и физического. Я не мог выдавить из себя ни слова и лишь глупо таращился на Пенелопу, когда она вновь заговорила:

– С тех пор как мне стало известно о твоем возвращении, я все думала, что сказать тебе, когда мы встретимся, а ты еще не будешь знать, что я твоя дочь.
– Она смущенно моргнула.
– По-моему, получилось не очень умно.

– Т-так т-ты м-моя д-доч-чь?
– ошеломленно пробормотал я, в первый и, надеюсь, последний раз в жизни начав заикаться.

Пенелопа утвердительно кивнула.

– Твоя и Дианы. Я родилась ровно через девять месяцев после твоего исчезновения.
– Она помолчала немного, затем добавила: - Я думаю, мама с самого начала боялась, что ты не вернешься, и... В общем, ты понимаешь.

– О боже!
– сказал я.

Пенелопа взяла мою руку, нежно сжала ее и заглянула мне в глаза точно так, как это делала Диана.

– У тебя шок, Артур. Проходи же в дом.

Я признал, что это хорошая идея, и мы вместе вошли внутрь.

Очевидно, по всему дому работали бесшумные кондиционеры; было сухо и прохладно, воздух был напоен свежим цветочным ароматом. Пенелопа провела меня в просторный холл на первом этаже и усадила в мягкое удобное кресло. Поскольку к этому времени солнце уже скрылось за грозовыми тучами, она включила лампы дневного освещения. Мимоходом я определил, что большинство систем жизнеобеспечения дома работали от переменного электрического тока, генератор которого находился где-то в подвале и был подключен к ближайшей Формирующей. Это было вполне в духе Сумеречных, исповедующих разумное сочетание магии и достижений технологической цивилизации в гармоническом единстве с природой. Такая позиция нравилась мне больше, чем практика Царства Света, где колдовство использовалось на каждом шагу и вместе с тем его применение было строго регламентировано, что создавало массу лишних и никому не нужных (кроме чиновников из королевского департамента бытовой магии) неудобств.

– Ты голоден?
– спросила Пенелопа.

Я отрицательно покачал головой и коротко ответил:

– Нет.

– Что-нибудь выпить?

– Нет, спасибо.

– Тогда, может, сигарету?

Несколько секунд я колебался, затем утвердительно кивнул.

– Да, пожалуйста.

Пенелопа открыла тумбочку, стоявшую рядом с моим креслом, поставила наверх пепельницу, достала начатую пачку сигарет и раскурила две, одну из которых потом протянула мне.

– Благодарю, - сказал я, взял сигарету, глубоко затянулся, сразу же выдохнул дым и закашлялся.

Пенелопа удивленно взглянула на меня.

– Ты не куришь?
– спросила она.

– Вот уже больше двадцати лет. Когда я регрессировал, то напрочь позабыл о своем пристрастии к никотину.

Пенелопа молча сделала несколько затяжек и раздавила сигарету в пепельнице. В среднем девяносто восемь из каждой сотни причащенных были заядлыми курильщиками, остальные два процента курили от случая к случаю и считались некурящими. В отличие от простых смертных, никотин не вредит нашему здоровью, а на нервную систему действует благотворно, снимая стрессовые состояния, то и дело возникающие вследствие напряженного общения с Формирующими. Так, к примеру, постановлением королевского департамента здравоохранения Дома Света курение противопоказано только детям до 13 лет, беременным женщинам и кормящим матерям.

– Юнона говорила, что у тебя была временная потеря памяти, - медленно произнесла Пенелопа.
– Ты это имел в виду?

Я немного сконфузился. Фраза о регрессии сорвалась с моего языка вопреки моей воле - то ли дало о себе знать унаследованное от матери недержание речи, то ли я был до такой степени взволнован, что потерял над собой контроль, - а скорее всего, и то и другое. Отправляясь в Экватор, я твердо решил взвешивать каждое свое слово относительно моего пребывания в Срединных мирах. Я тщательно продумал, что буду говорить Юноне, что - деду Янусу, что - брату Амадису, что - кузену Дионису и тете Помоне, а что всем остальным. Однако с появлением Пенелопы все мои планы рухнули, как карточные домики. Я оказался в полной растерянности, и мне нужна была передышка, чтобы собраться с мыслями и привыкнуть к этому новому, неожиданному обстоятельству - своему отцовству. Стремясь перевести разговор на менее скользкую тему, я огляделся вокруг в поисках подходящей зацепки. И нашел ее.

Справа от меня на стене висело два портрета - мой и Дианы. Мой портрет был написан рукой великого маэстро Рафаэля ди Анджело, гениального художника из мира Tellus 2084-HTA, в обиходе именуемого Землей Гая Аврелия, где в свое время я был известен как Артур де Лумьер, безземельный нормандский дворянин, рыцарь и полководец. На портрете я был изображен в полный рост, в легких боевых доспехах, выкрашенных в черный цвет, в малиновом плаще и со своей любимой шпагой Эскалибур, которую я держал наизготовку в правой руке. Таким меня увидел маэстро непосредственно перед тем памятным сражением, когда я повел войско графа Тулузского против орды лютых псов в человеческом обличье, рыцарей-крестоносцев моего старшего брата Александра, который был у них за главного - великим магистром ордена Святого Духа. Крестоносцы свирепствовали в Лангедоке, искореняя альбигойскую ересь, местные жители защищали свою землю, свои дома, свою веру. Я встал на сторону последних не столько потому, что был убежден в их правоте, сколько потому, что их противником был Александр. В тот день мы праздновали победу, лангедокская армия под моим руководством сокрушила полчища крестоносцев, а я в очном поединке тяжело ранил Александра. Отец мой, узнав об этом неистовствовал; мама молчала, но глядела на меня с такой мукой, с такой болью, что мне стало невыносимо стыдно. Тогда я со всей отчетливостью осознал, что наша детская вражда с Александром зашла слишком далеко, и поклялся себе, что в следующий раз лучше прослыву трусом и обращусь в позорное бегство, чем подниму руку на родного брата. Следующего раза, к счастью, не представилось...