– Что такое? – с жаром перебили многие говорившего, – ты не желаешь, чтобы мы строили его?

– Конечно, нет. Я не это хотел сказать, но я думаю что…

– Погодите, – перебил кто-то, – послушаем Перикла.

– Да, послушаем сначала Перикла, раздалось со всех сторон. Только колбасник Памфил презрительно сказал:

– Перикл и вечно Перикл… Неужели мы всегда должны слушать его?

– Почему же нет? – отвечали ему.

– Перикл умен.

– Перикл желает только добра.

– Периклу афиняне обязаны множеством праздников.

– Перикл – единственный человек в Афинах, о котором его сограждане не могут сказать ничего дурного.

– Как, – вскричал новый голос, – ничего дурного! Разве старые люди не говорят, что в чертах его лица есть некоторое сходство с Писистратом-тираном?

– Да, это правда, – согласился Памфил. – Кроме того, у него, что не всем известно, голова луковицей.

– Что такое, голова луковицей! – вскричали все окружающие.

– Да, луковицей, – повторил Памфил. Знайте, – таинственно продолжал он, – что у красивого и стройного Перикла на верхушке черепа есть маленький торчащий хохолок на возвышении, что делает его голову похожей на луковицу.

– Что за глупости! – кричали многие. – Видел ли кто-нибудь то, о чем ты говоришь?

– Никто! – с жаром продолжал Памфил, – никто не видел этого, конечно! Да и как можно бы это увидеть? На войне он носил шлем и даже в мирное время, где только возможно, покрывает себе голову этим шлемом, если же этого нельзя, он старается как-нибудь иначе скрыть свой недостаток, например: на ораторских подмостках он надевает себе на голову миртовый венок оратора, а в обыкновенное время выходит на улицу в широкополой фессалийской шляпе. Таким образом, правда, никто не мог хорошенько рассмотреть голову Перикла, но то самое обстоятельство, что ее никто не видел, заставляет подозревать, что у него голова луковицей, так как если бы этого не было, то какую причину мог бы иметь Перикл, так тщательно закрывая ее.

– Конечно, конечно, – согласились многие из слушателей, – нет никакого сомнения, что у Перикла голова луковицей.

– Если это так, – улыбаясь, заметил один из членов партии олигархов, случайно вмешавшийся в толпу, насмешливо поглядывая искоса на бедно одетых простых людей, – если у друга народа, Перикла, голова луковицей, то он должен беречь ее из любви к своим лучшим друзьям и приверженцам, продавцам лука и тому подобного…

Некоторые засмеялись этой шутке олигарха, но в числе людей, на которых он бросил свой насмешливый взгляд, находился и продавец лент из Галимоса. Его черные глаза сверкнули, он сжал кулак и уже готов был ответить резким словом олигарху, но в эту минуту к группе приблизился человек, несший свои покупки в поле плаща.

– Поди сюда, Фидипид! – крикнул кто-то, увидав его. – Наверно, ты много торговался, старый скупец, не правда ли?

– Конечно, – отвечал Фидипид, – за эти две рыбки с меня хотели два обола…

– И наконец ты их выторговал?..

– За один, – проворчал Фидипид, – но наверно товар ничего не стоит, так как иначе старуха не уступила бы мне его так дешево… Вечно приходится быть обманутым!

– Фидипид, – продолжал один, – ты человек, умеющий вести свой дом, но что скажешь ты в защиту расточительности Перикла, который желает, чтобы привезенное сюда сокровище Делоса было истрачено на всевозможные зрелища и большой роскошный храм Паллады в Акрополе, не имеешь ли ты сказать что-нибудь против, Фидипид?

– Сохрани меня от этого Афина Паллада! – вскричал Фидипид. – Да сойдут благословение всех наших богов на голову нашего великого и мудрого Перикла! Я не имею возразить ничего против. Я скажу только: мы должны иметь роскошный храм на вершине Акрополя и если бы за него пришлось отдать все сокровище…

– Как, ты скупишься у себя в собственном доме и так щедр на общественные деньги, – раздались голоса со всех сторон.

– Конечно, – возразил Фидипид, – дома не стоит того, чтобы быть щедрым, и притом, много ли мы все бываем дома? Разве дела позволяют афинянину оставаться дома: то он должен идти на рынок, то в народное собрание, то в другие собрания, то туда, то сюда, то отправиться в Пирей, то за город посмотреть свои поля и овец. Когда же, спрашиваю я, бывает дома афинский гражданин? Афинянин принадлежит общественной жизни и общественная жизнь – ему, поэтому, я всегда говорю, будьте скромны дома, но щедры и великодушны в общественной жизни, для всех. То, чем я украшаю мой собственный дом, радует меня очень недолго, и, может быть, уже мой сын и наследник растратит все, но то, что я помогу построить на вершине Акрополя, будет держаться долее, перейдет к позднейшим потомкам.

– Фидипид прав, – говорили мужчины, глядя друг на друга и кивая головами, но член партии олигархов, уже ранее позволивший себе шутки по поводу народа, снова возвысил голос.

– Все должно делаться в меру, – сказал он, – сеять надо рукой, а не прямо из мешка. Если мы не будем держаться меры, то гордое здание афинского могущества и величия падет…

– Пусть оно падет тебе на нос! – раздался гневный голос продавца лент из Галимоса, грозившего кулаком олигарху.

Все окружающие засмеялись. Фидипид продолжал:

– Посмотрите на богатейших афинян, они знают, что приобретут большую славу не постройкой себе роскошных жилищ, а сооружением кораблей для государства, содержанием хора для общественных представлений и другими подобного рода вещами, и хотя этим они поддерживают только блеск общественной жизни, но бывают случаи, что они даже разоряются на этом.

– Действительно, – снова вмешался олигарх, – так поступают богачи и часто случается, что содержа на свой счет трагический хор и кормя его всевозможными изысканными блюдами для сохранения голоса, они вдобавок еще имеют удовольствие – когда этот хор бывает побежден другим – видеть себя осмеянными. Поверьте, что подобное обыкновение чересчур размягчает афинские нравы. Не мешало бы обратить некоторое внимание на мужественных лакедемонян.