– «Амфитрида»!

– «Амфитрида» с сокровищем Делоса!

– «Амфитрида» с кассой союза!

– Итак, Перикл перевез его сюда, что скажут на это союзники!

– Что могут они сказать, мы стоим во главе их, мы их защищаем, мы посылаем в их гавани наши триремы, мы ведем их войны, они же должны давать деньги, то, что мы зарабатываем – наша собственность.

Когда судно приблизилось, донеслись звуки флейты. «Амфитрида», как и все государственные афинские корабли, управлялась звуками флейты. На скамьях гребцов раздавалось пение, сливавшееся с плеском волн. На носу корабля ярко сверкало позолоченное изображение морской богини, имя которой носил корабль.

Пение, звуки флейты и плеск моря были заглушены громкими, радостными криками народа, в ответ донеслись веселые крики моряков. Звуки флейты замолкли, весла перестали двигаться, корабль остановился. Раздался скрип канатов, звон цепей, стук о палубу. Якорь был брошен, паруса спущены, с берега на корабль перекинут трап.

Несколько афинских вельмож стояли на самом краю береговой дамбы. К ним подошел Олимпиец Перикл и сказал несколько слов. Звук его голоса привлекал своей необычностью. Даже те, кто не знал его, узнали теперь – не все афиняне хорошо знали его в лицо, но зато все отлично знали его голос.

Несколько человек поднялись по лестнице на палубу корабля. Через некоторое время из трюма была вынесена пара больших бочек и перенесена на берег, где уже ожидали мулы.

Трирарх вышел на берег и заговорил с Периклом.

«Амфитрида» привезла золото, деньги всего афинского союза. Она приплыла с Делоса, со звезды морей, в могущественные Афины по требованию Перикла, чтобы превратиться из общих денег союза в дань, взимаемую с городов и островов. Всякое сокровище окружено таинственной прелестью, оно возбуждает надежды и в то же время внушает опасение. Золото, даже превращенное в монету, изменяется от рук, которые к нему прикасаются. Одному оно приносит благословение, другому – проклятие. Также и это сокровище Делоса, на которое устремлены теперь с таким ожиданием взгляды афинян, кто знает, что принесет оно – благословение или проклятие, на что будет употреблено. Кто знает, какие ветры вырвутся из этого мешка Эола?

«На эти деньги можно превратить Афины в первый город Эллады», думали некоторые из сановников, окружавших Перикла.

«На эти деньги можно усилить морские владения Афин, покорить Сицилию и Египет, Персию и Спарту», – думал трирарх.

«Сколько празднеств и зрелищ можно было бы устроить на эти деньги», думал народ, наполнявший каменные террасы гавани.

«На эти деньги можно было бы построить чудный храм и воздвигнуть прекрасную статую», – думал Фидий.

Что же думал Перикл Олимпиец? В его голове, только в одной его, соединялись _в_с_е _э_т_и _м_ы_с_л_и_…

Мулы, предназначенные для того, чтобы везти сокровища из гавани в город, тронулись в путь, сопровождаемые мечтами афинян. И когда толпа несколько разошлась, Перикл и Фидий двинулись в обратный путь. Так как большая часть народа отправилась вслед за сокровищем, то улицы Пирея опустели так, что единичные фигуры бросались в глаза.

На мраморной плите одного из памятников, помещавшихся в стороне от дороги, сидели двое мужчин, поглощенные оживленным разговором, на лице одного выражалось спокойное достоинство мудреца, тогда как черты другого были мрачны, а в глазах светилось фантастическое упорство.

Проходивший мимо Перикл поклонился последнему с ласковой улыбкой, на которую тот ответил резким и враждебным взглядом.

Пройдя немного далее, путники увидели стоящего посередине дороги молодого человека, погруженного в глубокую задумчивость. Казалось, он забыл весь окружавший его мир или потерял его из-под ног и думал о том, где бы найти новый. У него были странные, нельзя сказать, чтобы неприятные, черты лица, тогда как взгляд был устремлен в землю.

– Это один из моих учеников, – сказал Фидий, обращаясь к своему спутнику, ударив по плечу задумчивого, чтобы обратить на себя его внимание, – хороший, но удивительный юноша, один день он работает усердно, а на следующий день исчезает неизвестно куда. Стоять таким образом, погруженным в задумчивость, его обычная привычка.

Недалеко от Задумчивого полулежал на земле нищий калека с неприятным выражением лица.

Сострадательный Перикл бросил ему монету, но лицо нищего приняло еще более неприятное выражение и, казалось, он пробормотал сквозь зубы какую-то брань.

Когда путники прошли около половины дороги, перед их взорами появился городской Акрополь и изображение Афины Паллады ярко засверкало в лучах вечернего солнца. Ясно видна была ее покрытая шлемом голова, поднятое копье и большой щит, на который опиралась она левой рукой. На скате горы сверкала ослепительным блеском золотая голова Горгоны, помещенная туда одним богатым афинянином.

С этой минуты удивительная перемена произошла на лице скульптора, казалось, что он поменялся ролями со своим спутником. По дороге из города в гавань он шел в возбужденном состоянии, со сверкающими глазами, тогда как его спутник шел молча и серьезно, почти безучастно глядя вокруг себя, теперь же, при возвращении, скульптор шел ускоренными шагами, не спуская сверкающего взгляда с Акрополя, тогда как его спутник лениво следовал за ним. Казалось, что изображение его богини странно возбуждало Фидия после того, что он видел в Пирее.