– Один раз, вместе с Гиппоникосом, она была в этой мастерской, сказал Фидий.

– С какой целью? – спросил Перикл.

– Чтобы сказать такие речи, каких я еще никогда не слышал из женских уст.

– Итак, она живет у Гиппоникоса как гостья? – спросил Перикл.

– Да, в маленьком домике, принадлежащем ему, – сказал Фидий, помещающемся между его домом и моим. С некоторого времени, ученик, которого мы с тобой встретили в задумчивости на улице, сделался еще задумчивее. Что касается Алкаменеса, то он принадлежит к числу тех, которых я наиболее часто встречаю на крыше дома, с которой можно заглянуть в перистиль соседнего, и куда мои ученики поминутно ходят под всевозможными предлогами, в действительности же для того, чтобы послушать игру на лире милезианки.

– Итак, наш Алкаменес, – сказал Перикл, – подсмотрел те прелести этой очаровательницы, которыми мы восхищаемся здесь, в этом мраморе?

– Как это случилось, я не могу сказать, – возразил Фидий. – Очень может быть, что ему помог наш Задумчивый, так как я несколько раз видел его разговаривающим с прекрасной милезианкой. Может быть, он договорился с Алкаменесом о тайном свидании с ней и предполагает, что может научиться от прелестных женщин большему, чем от учителей искусства.

– То, что вы здесь видите, – вскричал Алкаменес, вспыхнув от насмешливых слов Фидия, – есть произведение моих рук. Порицание, которого оно не заслуживает, я беру на себя, но не хочу также делить ни с кем тех похвал, которых оно заслуживает!

– Ну, нет! – мрачно вскричал Агоракрит, – ты должен разделить их с милезианкой, она тайно прокрадывалась к тебе!..

Яркая краска выступила на щеках Алкаменеса.

– А ты!.. – вскричала он. – Кто прокрадывался к тебе? Или ты думаешь мы этого не замечали? Сам Фидий, наш учитель, прокрадывался по ночам в твою мастерскую, чтобы докончить произведение своего любимца…

Теперь пришла очередь Фидия покраснеть. Он бросил гневный взгляд на дерзкого ученика и хотел что-то возразить, но Перикл стал между ними и примирительным тоном сказал:

– Не ссорьтесь, вы оба говорите правду, к Алкаменесу прокрадывалась милезианка, в Агоракриту – Фидий, каждый должен учиться там, где может, и не завидовать другому.

– Я не стыжусь учиться у Фидия, – сказал Алкаменес, оправившийся первым из троих, – но всякий умный скульптор должен заимствовать у действительности все прекрасное.

Многие из присутствующих присоединились к мнению Алкаменеса и считали его счастливым, что он мог найти такую женщину, как эта милезианка, которая была к нему так снисходительна.

– Снисходительна, – сказал Алкаменес, – я не знаю, что вы хотите этим сказать, снисходительность этой женщины имеет границы. Спросите об этом нашего друга, Задумчивого.

Говоря таким образом, Алкаменес указал на юношу, которого раньше Перикл с Фидием встретили на дороге из Пирея и который в эту минуту входил во двор.

При этих словах, все присутствующие поглядели на Задумчивого и улыбнулись, так как не находили ни в его наружности, ни в манерах, ничего такого, что могло бы сделать его достойным прекрасной женщины. У него был плоский, приплюснутый нос, и вся наружность не представляла ничего привлекательного, хотя его улыбка была довольно приятна, несмотря на толстые губы. Когда в глазах его не было задумчивости, то взгляд их был ясен и внушал доверие.

– Однако, мы отвлекаемся от нашего предмета, – заметил Фидий, Алкаменес и Агоракрит все еще ожидают нашего приговора, а в настоящее время мы кажется сошлись только в том, что Агоракрит создал богиню, а Алкаменес – прекрасную женщину.

– Ну, – сказал Перикл, – мне положительно кажется, что не только наш Алкаменес, но и Агоракрит, как ни кажется его произведение более божественным, одинаково раздражали бы бессмертных, если бы они глядели на их произведения взглядом Фидия, так как божественные изображения обоих одинаково имеют в себе много земного. В сущности все вы, скульпторы, одинаковы в том отношении, что, предполагая создавать образы богов, в которых мы думаем видеть одно божественное, в сущности создаете эти божественные образы только в виде идеальных человеческих образов. Но мне кажется, что в этом случае нам следовало бы обратиться ко второму ученику прелестной милезианки, вашему Задумчивому, который также должен вынести свой приговор.

– Как ты думаешь, – вскричал Алкаменес обращаясь к Задумчивому, достойна ли человеческая природа представлять божественные создания?

– Гомер и Гесиод, а также и другие поэты, – сказал Задумчивый, называли небо и землю божественными, поэтому мне было бы удивительно, если бы люди со своими мускулами, кровью и жилами не могли бы быть божественными. Пиндар, как мне кажется, заходит в этом случае еще дальше. Кроме того, я помню, что мудрый Анаксагор говорит, что все живое и живущее божественно, но если вы не желаете слушать этих стариков, то спросите прекрасную милезианку.