Ангары
вернуться

Парщиков Алексей
Шрифт:

4. Другой

Андрею Левкину

Он не мог бы проснуться от сирены в ушах.Его слух не цепляется за разрезы гроз.Камышей не касаясь, но скользя в камышах,пересохшие боги по связи незримой ведут его на допрос.Как монетка глотает на камне свои эллипсы, пока отзвенит,чертит оторопь своды в его животе чередой ледяных и горячих спиц.И ещё он похож на разрубленный луч, принимающий видпараллельно дрейфующих стержней по сеткам таблиц.Он так опустошён, что не знает ни что говорить, ни кому говорить.Есть ловушки на горных дорогах, когда подведут тормоза,в запредельных ракушках таких – тишины не избыть.Ответвление в глушь, где вибрируя зреет бальзам и очнуться нельзя.Он выходит на пастбище к вегетарьянцу арийцу-быку.Вот погост и река, и ряды укреплений, которым – капут.В перспективе косарь, то-туда-то-сюда, словно капелька по козырьку.На могилах собаки сидят, горизонт стерегут.Всохший лом на отвалах. Ниоткуда – игра на пиле.В перекрестиях балок – сова: встык кулак с кулаком.Из колючек родившийся импульс на иглах задержан во мгле.И к застолью останков мой путник под своды влеком.Ощущение точно как ставишь ступню на ступеньостановленного эскалатора, – сдвиг на чуть-чуть.– Будешь ты указательный дух, – Кто сказал? Не репейли сказал: ты пойдёшь, как блуждающий щуп.Говори, что ты видишь. – Я вижу ковыль и туман.Флот в заливе. Срезаю с цепей якоря. Снова – степь и ковыль.Чик! – и перевернулся корабль, словно вывернутый карман.Льёт с меня в три ручья, словно с киля, когда взмоет задранный киль.И вселенная наша пуста, как себя невозможно распять: пустота;гвозди сжаты губами, но перехватить молотокс правой в левую руку – как? Выпадет гвоздь изо рта.И никто не пройдёт, чтоб разбить эти голени и проткнуть этот бок.– Нет, – сказали, казалось, сквозь зубы, – это штудии шантажа.Ты ходил по воде. Ты идёшь по бассейну с пираниями в свой черёд,наблюдая со дна за смещением собственных спин в беготне мураша.Разберись, ты Нарцисс-эталон или наоборот – эхолот.Он растерян, как можно от факта, что неизвестности больше нет.Осторожен, как если бы залито фотоэмульсией всё кругом.Но уже мириады царапин поднялись ему вслед,те, к кому прикасался и что задевал, опознали его в другом,в полуспящем, крадущемся ощупью по чердакам(с видом жука, что толкает неровный шар: без него не пройти).В голове его – небоскрёб горящий. Голова его пущена по рукам.И на загородных просторах себя он чувствует взаперти.

5. Добытчики конопли

Тянет грибом и мазутом со складов пеньки канатной.Вокруг коноплёй заросшая многократная местность.Здесь схватку глухонемых мог бы судить анатом.Снимки канатов, сброшенных с высоты, всем хорошо известны(так ловят сердечный ёк). Здесь с карты сбивают старицы.На волос несовпадение даёт двух демонов стриженых,как слово, которое пишется совсем не так, как читается.Пыльная взвесь и сухие бухты канатов бежевых.Сон: парусные быки из пластиковых обрезковпо помещеньям рулят в инговой форме без удержу…Кос, как стамеска, бык. Навёртываясь на резкость,канат промышляет изъявом: вот так я лежу и – выгляжу.Так двое лежат и – выглядят, а на дымовых помочахк ним тянется бред собачий, избоченясь в эспандерахи ложноножках пределов, качаясь, теряя точность,кусаясь, пыжась, касаясь, мучая разбег и – запаздывая.Ни патруль шаролиций, ни голод здесь беглецов не достанут.Испаряются карты, и вечность кажется близкой.Как под папиросной бумагой – переползание стариц.Лунатик их остановил бы, пройдясь по стене берлинской.Он в тряпках цвета халвы, а подруга – в рубахе мреющей.В их пальцах шуршат облатками легкие препараты.«Вот мнимая касательная, сама по себе имеющаяформу узла…», – он начал. И с бухты – в бухты-барахты,в обороты и протяжённость ворсистых канатов кольчатыхпадает пара демонов в смех и азарт стараний,пускаясь в длину и распатлываясь вместе или по очереди…Памятник во дворе, выгнутый как педаль, зной закрутил в баранийрог. Взмокли. Расставив руки, проходят через ворота —на рёбра свои накапливать пыльцу конопли, заморыши.В них – оторопь глины, боящейся сушильного аппарата.К их бисерным лбам пантеоны прилепятся, будто пёрышки.Неопределимей сверчка, что в идоле взялся щёлкать,он по конопле блуждает, где места нет недотроге.Солнечное сплетение, не знающее куда деться, он шёл, какразвесистая вертикаль по канату, абстрактная в безнадёге.С громоздким листом бумаги она шагала, с опаснойбритвой, чья рукоятка бананину напоминала.Облепленная пыльцой, мычала, снимая паступыльцы с живота на бумагу полукружьем металла.Я помню растение светлое на плавучих клумбах в Голландии,в том городе-микроскопе: глаз в кулаке и полмира.Там коноплю просушили, просеяли и прогладили,и сигаретки свернули распорядители пира.Но вот увлажняются виды, хотя – не пейзаж в Толедо,но всё ж ветерок берёт под локоток локаторна горизонте. В травах – глаз грызуна? таблетка?К складам близятся двое – подобны зыбям или скатам,на чём нельзя задержаться, касания к ним заколдованы.Тень с бумагой и лезвием счищает пыльцу с попутчика,и клавишные рельефы горбят бумагу, словноновая карта местности. Канаты. Клыки погрузчика.Новая карта местности… и оцепеневшие в линзахпустынь – совокупности стад. Цепляющаяся ораваущелий за окоёмом. Сама осторожность мнитсямеланхолией шёлка, когда начеку крапива.

Шахматисты

Два шахматных короляделят поля длявыигрыша,надежду для.Все болеют за короля нефтяного,а я – за ледяного.О, галек, пущенных по воде, всплывающие свирели…Так и сладим за игрой их – года пролетели.Что ожидать от короля нефтяного?Кульбитов,упорства и сноваподвига, ну,как от Леонардо,победы в конце концов.Кому это надо?Ледяной не спешит и не играет соло, —с ним вся пифагорова школа,Женщина в самоцветах, словно Урал,им посажена в зал,он ловит пущенный ею флюиди делает ход, принимая видтщательности абсолюта. Блескногтей. Рокировка. Мозг.У противника аура стянута к животу,он подобен складному зонту,а мой избранник – радиоволна,глубина мира – его длина.Противнику перекручивают молекулярные нити.Ледяной король, кто в твоей свите?За ним – 32 фигуры,iMac, судьи и аббревиатуры,армии, стада, ничейная земля,я один болею за этого короля.У него есть всё – в этом он бесподобен.На что ж он ещё способен?Шах – белая шахта, в которую ты летишь.На чёрную клетку шлёпается летучая мышь.

Сом

Нам кажется: в воде он вырыт, как траншея.Всплывая, над собой он выпятит волну.Сознание и плоть сжимаются теснее.Он весь, как чёрный ход из спальни на Луну.А руку окунёшь – в подводных переулкахс тобой заговорят, гадая по руке.Царь-рыба на песке барахтается гулко,и стынет, словно ключ в густеющем замке.

Мемуарный реквием Зубареву

1
От поясов идущие, как лепестки, подмышки бюстов,бокалы с головами деятелей, – здесьс принципиальной тьмой ты перемешан густо,каштаном в головах оправдан будешь весь.Но в бессезонной пустоте среди облакоходцевтерпеньем стянут ты, исконной силой лишь,так напряжён Донбасс всей глубиной колодца,9,8 g – ив Штаты пролетишь.Ты первый смертью осмеял стремления и планы.Ты помнишь наш язык? Ступай, сжимая флаг!Как в водке вертикаль, всё менее сохраннычерты твои. Ты изнасиловал замкнутый круг!
2
Как будто лепестки игрушечной дюймовочки,подмышки бюстов – лопасти. Я вспоминаю миг:как сильный санитар, ты шёл, на лоб воздев очки,толкая ту же тьму, что за собой воздвиг.В азовские пески закапывая ногу,ты говорил: нащупана магнитная дуга.И ты на ней стоял, стоял на зависть йогу,и кругосветная была одна твоя нога.Ты знал про всё и вся, хотя возрос в тепличности,ты ведал, от кого идёт какая нить.Идол переимчивости вяз в твоём типе личности,его синхронность ты не мог опередить.
3
У мира на краю ты был в покатой Арктике,где клык, желудок, ус в ряду небесных телраспространяются, но кто кого на практикезаметил и сманил, догнал, принудил, съел?Неведомо. Здесь нет на циферблате стрелок,кроме секундной, чтоб мерцаньем отмерятьжизнеспособность там, где Лены пять коленокоткроет мне пилот, сворачивая вспять.Там видел я твою расправленную душу,похожую на остров, остров – ни души!Ты впился в океан. Тобою перекушенход времени, так сжал ты челюсти в тиши.
4
Ты умер. Ты замёрз. Забравшись с другом в бунгало,хмельной, ты целовал его в уста.А он в ответ – удар! И бунгало заухало,запрыгало в снегу. Удары. Частотадыхания и злость. Ты шёл со всех сторон,ты побелел, но шёл, как хлопок на Хиву.Но он не понимал. Сломалась печь. Твой сонунёс тебя в мороз и перевёл в траву.У друга твоего глаз цвета «веронезе»,в разрезе он слегка монголовит.Его унёс спидвей в стремительном железе.Лежал ты исковерканный, как выброшенный щит.