– Конечно нет, и я вас вовсе не считала несчастным, и тот наш разговор, вы уж простите, но уже через минуту вылетел у меня из головы, как нечто совсем нестоящее.

– Правда? – то ли с огорчением, то ли с облегчением сказал МакКин.

– Да, и это не вам, а моему новому другу мистеру Барклею я хотела помочь. Просто кроме вас, других детективов я не знаю.

Рик МакКин молчал, но погрустнел он еще больше.

Он направился в свою комнату, но Полли, не желая, чтобы этот человек грустил, догнала его и спросила:

– А что же во-вторых? – напомнила ему она.

– Во-вторых? – МакКин собрался с мыслями и уже спокойно и даже с неловкостью сказал: – Во-вторых, мне кажется, – он замялся, но тут же твердо продолжил: – что этот Барклей меня берет как какое-то дополнение к пикнику! Будто для него важней пикник, а не расследование.

– Мне тоже так показалось! – засмеялась вдруг Полли. – Кстати, а что вы думаете о похищении?

– Прежде чем думать о преступлении, нужно понять, почему преступление совершено против этих людей. Конечно, семья де Мобреев очень богата, но если бы цель похищения был выкуп, то требования были бы предъявлены. А значит, дело в другом. Поэтому для начала мне надо навести справки о друзьях Чарльза.

– Могу я потом узнать о результатах? – спросила Полли.

МакКин улыбнулся и кивнул. Полли задумчиво перевела взгляд на окно в гостиной и увидела, как по грядкам осторожно крадется черный кот.

– О! Я вспомнила… – воскликнула Полли и, схватив с бюро карандаш и листок бумаги, вдруг нарисовала кошачью мордочку с ушками и обвела её в квадрат.

– Что это? – не понял МакКин.

– Перстень человека в маске. Я вдруг вспомнила, что у этого человека был перстень на руке.

– Персть вашего таинственного визави, что ж отлично! Хоть какая-то зацепка.

МакКин сложил рисунок и сунул его в карман.

А за обедом, Полли спросила дядю, не слыхал ли он о Буу. Дядя, даже не задумываясь, сказал:

– Ну конечно, это те, что в углу сидят и как черная крупа?

– Значит, они существуют? – спросил его МакКин.

– Ну да, в детских стишках, – буркнул дядя, он был сердит, что подливка к мясу слегка отдавала горелым. И все потому, что кухарка отправилась на мессу и поручила молодой горничной Терезе проследить за обедом.

А Полли при словах дяди припомнила рифмовку «крупу – буу» и в памяти всплыл еще одни стих, который она и проговорила вслух:

Варится зелье -

Мошки в углу.

Гаданье свершают,

Увидишь крупу -

Слово читают,

Сыпятся Буу.

– Этими стишками любила пугать Полли бабушка, – кивнул дядя.

– Эти Буу связанны с магией? – поднял бровь МакКин.

– Вы будете анализировать детские стишки? – хмыкнула Полли.

– Такова уж моя натура, все логически обосновывать.

– Вы и в детстве были таким зану… заумным? – быстро поправила себя Поли, но судя по ухмылке МакКина, он понял, что она хотела сказать.

– Именно так, – сказал он.

Но Полли, задумавшись о своем, уже не обращала внимания ни на МакКина, ни на дядю, вдруг начавшего рассуждать о старости и её недостатках: плохой памяти и трясущихся руках. Полли, прочитав стишки, вспомнила, что часто повторяла их в детстве. А когда они уже жили в Индии, мать строго запретила Полли их произносить. «Никаких Буу в моем доме нет и не будет! Ни в виде крупы, ни в виде мошек! Пусть все останутся у НЕЁ дома». У «неё» – это значит здесь, это она, наверное, о бабушке и об этом доме говорила.

После обеда МакКин ушел наводить в полиции и у всезнающих знакомых справки о семействе де Мобрей, а дядя, надев котелок и сюртук, сообщил, что идет в клуб. Полли видела из окна гостиной, как дядя пошел неспешно по дорожке, и вдруг он вздрогнул, метнулся направо, налево, развернулся и со всех своих подагрических ног кинулся обратно к дому, а догоняя его широченными прыжками, за ним несся тот самый ростовщик. Входная дверь распахнулась, но захлопнуться за дядей не успела. Полли услышала из коридора:

– Думали бежать?! – гаркнул надтреснутый голос.

– Вовсе нет, я просто забыл дома трость, – тяжело дыша, благодушно заявил дядя.

– А что тогда у вас в руке?

Вот показалась отступающая в глубь гостиной спина дяди, а напирая на него, сверля злым взглядом, шел ростовщик.

– Вы мне должны пять тысяч фунтов, мистер! – выплюнул сквозь узкие губы ростовщик.

– Мистер Хобсон, вы немного ошибаетесь, я брал у вас четыре тысячи, – пробормотал дядя. Его отступление было остановлено спинкой кресла, и ростовщик схватил дядю за плечо.