Симон, когда тебе пришло на ум

От имени меня за кисть схватиться, –

Чего б тебе не дать ей ухитриться

При красоте такой и речь, и ум,

Чтоб мне вздыхать по ней не наобум:

Другим на то плевать, ведь мне казниться –

Но смотрит кротенько твоя юница,

По виду скажешь: не поднимет шум.

И коль я говорю ей пару слов

И внемлет мне без видимого гнева –

Чего б ей не болтнуть мне пустяков?

Пигмалиона мраморная дева

Любила тыщу раз, а я готов

Любить и раз любезное мне древо.

Ужли и середина, и конец

У лета будут как его начало?

За все тринадцать так не омрачала

Она мне дни мои, теперь – конец.

Амур, скорее мне страви конец:

Я перепил воды возле причала,

Меня заколебало, укачало –

Кинь вервь, где из воды торчит конец.

В плавучести теряя что ни сутки,

Я в ней моими мыслями тону,

В моей погибели, пред очи чутки.

В чем держится душа, но я тяну.

Вот на меня, поднявшись из закрутки,

Садится смерть – и я иду ко дну.

Кто обрек себя на жизнь

Промеж волн, между утесов,

Смерти ищущий в дубке,

Близком, видно, к потопленью, –

Пусть скорей спешит он в гавань,

Коли есть к рулю ветрило!

Ауре руль и ветрило

Я отдал, вступая в жизнь,

Уповая встретить гавань,

Но застрял среди утесов,

А причина к потопленью –

Не в волненье, а в дубке.

Заперт наглухо в дубке,

Плыл, забыв глядеть ветрило,

Прямо в лапы потопленью.

Но потом Кто дал мне жизнь,

Передумав, снял с утесов.

С тем забрежжила мне гавань.

Ни одна не брежжит гавань:

В море глухо, как в дубке,

Что сидит в зубах утесов!

Но с раздутого ветрила

Вижу брег: иную жизнь –

И взываю к потопленью.

Не из тяги к потопленью –

Но чтоб просто видеть гавань,

Обрывающую жизнь!

Но мне вид: сижу в дубке,

Донельзя полны ветрила

Ветра – в сторону утесов.

Коль живым уйду с утесов

И изгнанью-потопленью

Вдруг натянет нос ветрило,

Чтоб мне кинуть якорь в гавань,

Притушив огонь в дубке –

Я б такую принял жизнь!

Давший потопленью жизнь,

Мне, в дубке среди утесов,

В гавань прежде вдуй ветрило!

Я так устал под заскорузлым грузом

Моей порочности, моей вины, –

Что стать боюсь добычей сатаны,

Предавшись снова ненавистным узам.

Когда-то мне польстил своим союзом

Дух запредельный, борствуя за ны, –

Но кинул мя для горнея страны:

Мой взгляд его не ловит, ходит юзом.

Но глас его поныне все в ушах:

Убогие, вот лоно благодати,

Придите, коли сила есть в ногах!

Да кто ж тепла мне столько сможет дати,

Чтоб стал я аки голубь во перах –

Чтоб от тщеты земной мне воскрылати?

Я вас не разлюбил, любезный друг,

И ввек не разлюблю, извольте видеть, –

Но как себя устал я ненавидеть!

Как надоело жаловаться вслух!

Хочу гробницу белую вокруг,

И над – прозванье той, кому обидеть

Меня легко – во мраморе откнидеть:

Я там наедине с собой сам-друг.

Но если сердце, полное любви,

Еще вам дорого не для издевок –

При нем вы прячьте коготки свои.

Пусть сплин ваш ждет других командировок,

Пусть гнев ваш дальние ведет бои, –

Простив меня за все, в чем был неловок.