– Совсем не тайна, – ответил Окунёв. – Все должны знать о том, что происходит – и взрослые, и дети. Да и мне иногда хочется просто высказаться. Так легче жить.

Он начал рассказывать о том, что сразу же выплыло из памяти.

…На больничном дворе ни машин, ни людей. Гнетущая тишина. Запустение. Безлюдно. Но не всегда так бывает. Война войной, но люди: медики и больные выходят на улицу подышать свежим воздухом. Нет, это не боязнь замкнутого пространства, клаустрофобия, это желание жить. Не больше и не меньше.

Никто, по большому счёту, не верит и не хочет верить в возможность внезапной и неожиданной собственной смерти. Когда-нибудь, но только не сейчас…Так уж человек устроен. Даже у самой последней черты у пессимиста предостаточно оптимизма.

Чуть подальше от основного, парадного входа в больницу – беседка. Для отдыха «ходячих» больных.

Внутри старого и давно не знавшего ремонта здания стационарной лечебницы тусклый свет. Но его, вполне, достаточно для того, чтобы разглядеть глаза собеседника. Ведь это очень важно и нужно научиться беседовать друг с другом глазами. Мудрые и достаточно смелые учёные утверждают, что раньше, ещё задолго до внедрения Христианства на Руси славяне умели это делать. Потом их убедительно попросили разучиться быть не совсем похожими на других. К счастью, не все добрые люди согласились стать рабами, далеко не все.

Но сегодня неймётся тем, кто безумно желает всю Землю превратить в Освенцим, Гуантанамо или нечто подобное. Палачи сказочно богаты, но этого для них мало. Их хочется беспредельной и почти вечной власти над людьми и всем существующим. Но такого не бывает, а если и случается, то на короткое время. Ведь отдельные сегменты Мироздания далеко не всегда бывают «искривлёнными», а лишь, на определённое время. Искажаются они только для того, чтобы преобразиться, стать совершенней.

Нередко всё доброе и необходимое или забывается, или отвергается власть имущими, или… замалчивается ими. Кому-то ведь и сто, и двести лет тому назад очень желалось, чтобы сын не знал отца своего. Слаб тот, кто не может и не желает ведать, откуда и куда он идёт. А если слаб, то значит управляем. Но на каком-таком основании один человек над другим становится господином? Ни в какие ворота не лезет.

Если перед тобой большая кормушка, так и наслаждайся, пока не упадёшь от усталости на землю животом. Но властвовать не смей! Не бери греха на душу, если она у тебя… имеется. Ведь есть что-то. Возможно клочок мерзкой чёрной субстанции. Но ведь и она должна очищаться от скверны. Некуда же иди, кроме Бога. Его ни там, ни здесь не обойдёшь. Не получится.

Вот при таких обстоятельствах уходящие не в самые лучшие миры бесы делают всё, чтобы подрастающие поколение российской молодёжи отвергала собственную суть и ментальность, ушла в безадресное виртуальное пространство, в кровавые игры, где, к примеру, отважный и справедливый англосакс умело уничтожает никчемное и глупое сборище россиян… Героями для подражания у некоторых подростков, к сожалению, становятся карикатурные «рембы». Таким образом, всё больше и больше появляется рядом с нами не просто аполитичных, но генных модифицированных людей, зомбированных, превратившихся во врагов собственного народа, да и самих себя.

…К дверям маленькой палаты направляется в наполовину застёгнутом зелёном халате и колпаке хирург, лет сорока. Это Демьян Тарасович Смилов.

Маленькая комнатка, палата, где умещаются только одна койка. Вслед за врачом входит в палату и Окунёв. Почти все в больнице знают, что Игорь связной, разведчик, который снабжает необходимой информацией Смилова и таких, как он. Игорь стоит рядом с хирургом.

На койке – девочка, лет шести. Нет обеих ног. Она смотрит на врача своими большими карими глазами. Это Ника. В руках у неё кукла без… головы. Смилов тихонько прикасается к плечу девочки рукой.

Он пододвигает к её койке табуретку. Садиться.

– Дядя Демьян, – спрашивает Ника, – моя кукла Лиза будет жить?

– Ты, Ника, не сомневайся, – успокаивает её Смилов,– кукла может существовать и без головы.

– Это правда, Ника, – подтверждает Игорь, – многие куклы так и живут. Особенно, в военное время.

– А я, – подмигивает обоим правым глазом девочка, – смогу жить без головы?

– Никто не сможет. Кроме кукол и прочих игрушек, – терпеливо поясняет хирург. – Но у нас с тобой головы на месте, слава богу. Получается, что всё в порядке.

– Не всё в порядке, – говорит Ника.– Ты же знаешь, дядя Демьян. Игорь тоже знает.

– Я в курсе, Ника! Ну, нет теперь у тебя двух ножек, моя маленькая, – Смилов вступает в спор с девочкой. – Но без них ведь можно жить и… нужно. Поговори немного с Игорем, Ника. Он тоже знает, что такое война.

Хирург Смилов выходит из палаты.

Игорь садится на табуретку, перед койкой Ники.

– Я же смерти не боюсь, Игорь, – заверяет его девочка. – Я знаю, сначала умирать больно. А потом уже можно и привыкнуть.

– Наверное, так. Моей сестре Лике было всего три года, когда она попала под танковый снаряд. Но думать надо о жизни. Для того она и существует, чтобы о ней думать.

– Прямо и не знаю, о чём и думать.

– Учти, ты не одна такая… вот, – говорит Игорь.– Здесь почти каждый второй не боится смерти. Отучили нас оккупанты бояться смерти. Я санитар, я знаю.

– А почему так?

– Да потому, что заканчивается на «у»! Вообще, Ника, много будешь знать – скоро состаришься.

Она бережно укладывает безголовую куклу рядом с собой.