— Ты не другие! Ты — это ты.

— Кукушка…

— Да твою же мать! — выругался я. — Вот зачем ты сейчас себя накручиваешь? Разве у тебя был выбор?

— Был! Свобода или ребенок!

— И я могу понять, почему ты выбрала первое!

Марта поежилась и снова отвела взгляд.

— Мне кажется, мы можем отдать своим детям столько любви, сколько есть в нас самих, — шепнула она, взволнованно облизав губы, — проблема в том, что во мне любви нет. Совсем… Он выжег дотла мои чувства. Он их просто выжег… Что я могу дать дочери, если саму себя ненавижу? Ненавижу… за все, что позволяла делать с собой… — конец фразы, произнесенной Мартой, утонул в её тихом плаче. Никогда раньше я не слышал звука страшнее этого переполненного мукой воя.

Заглушая пульсирующий грохот в висках, я заставил ее подняться. Обхватил руками, зарываясь пальцами в успевшие отрасти волосы. Губами снял слезы с глаз.

— Что ты делаешь? — всхлипнула она.

— Доказываю тебе, как ты не права.

Мой рот скользнул ниже и, наконец, коснулся ее воспаленных соленых губ. Толкнулся внутрь языком, провел по идеально белым зубам. Вкусная. Жаркая. Моя…

— Макс…

Руки спустились к шее, погладили мочку уха, пробежали по хрупким выпирающим позвонкам, с силой сжали упругую попку и снова поднялись вверх, к тугим полным грудям.

— Макс…

В тишину, нарушаемую звуками влажных поцелуев и стонами, проникла тихая трель. Я оторвался от Марты, уперся лбом в ее макушку, заставляя себя остыть. Впрочем, дрожь, пробегающая по ее шикарному телу, сводила на нет все мои старания. Я мог думать лишь только о том, что, наконец, нашел её… наконец нашел.

— Это Сеничкин… Мне нужно ответить…

Словно очнувшись, Марта отступила на шаг. Растерянно хлопнула ресницами, пригладила волосы.

— Коваль…

— Пленки прослушал?

— Прослушал, — подтвердил я, не сводя с Марты голодного взгляда.

— Вырисовываются новые подозреваемые, выходит.

— Слишком влиятельные подозреваемые, Сергей Иванович. Которые наверняка знают, что содержится на этих записях, иначе…

— Иначе они не стали бы рисковать, — закончил за меня Сеничкин.

— Так точно.

— Запись велась несанкционированно. Сам понимаешь, что толку от неё при таких раскладах — ноль.

— Ну, видимо, Кармухин так не считает.

— Репутационные риски.

— Которые смерти подобны накануне выборов.

— Скорее всего… но, по факту, у нас на него ничего нет.

— Может быть, удастся разговорить крота. Его уже вычислили?

— Первым делом. Да только не помощник он нам.

По спине прошел холодок и сконцентрировался тупой пульсирующей болью в затылке.

— Убрали?

— Грязная работа. Действовали в спешке.

— В таком деле спешка до добра не доводит.

— Мы уже над этим работаем, майор. Наверняка что-то удастся выяснить.

— Лишь бы не было поздно, — не смог удержаться я. Марта вскинула взгляд.

— Не будет, — голосом, полным уверенности, заверил меня главный.

— Я тут прикинул насчет этой скульптуры… Мы могли бы пустить слух о ее похищении. Если верить информации, находящейся в открытых источниках, она находится в приватной коллекции некоего Андре Крауса.

— Немца? И вовлечь в это дело спецслужбы Германии? Ты ведь сам понимаешь, что это самый нежелательный вариант.

— Можно подумать, у нас есть другие.

— Это не тебе решать, — сухо отрезал Сеничкин. — Береги девочек. До связи.

Я отложил телефон и перевел взгляд на Марту. Пока мы с главным беседовали, ей практически удалось вернуть себе привычную невозмутимость. О ее истинном состоянии сейчас напоминали разве что непривычная бледность и покрасневшие веки.

— Ты веришь ему… — заметила она, пристально всматриваясь в мои глаза.

— Да. Послушай, мне понятны твои опасения, но, поверь, Сеничкин не причастен к покушению на тебя.

— Как ты можешь быть в этом уверен?

Я оглянулся, поймал недоверчивый, настороженный взгляд Марты и, не имея других вариантов, признался:

— Он мой родной дядька. Брат отца… Я заменил ему сына… которого у него никогда не было. Он не предаст.

Обдумывая мои слова, Марта замерла с занесенными над мойкой тарелками. После тряхнула головой и спросила:

— В таком случае… почему у вас с ним разные фамилии?

Я стиснул зубы, задетый ее недоверием даже больше, чем был готов самому себе в том признаться.