– Отвернись, - попросил я, и он понимающе сел спиной ко мне. А я принялся вытаскивать застрявшие пули.

Ничего мучительнее этой процедуры я до сих пор не испытывал. Каждое прикосновение к ранам причиняло жгучую боль. Раздвигая живое, трепещущее мясо пальцами, я, стиснув зубы, продвигался внутрь, с трудом нащупывая твердые инородные куски. Это было не столько больно, сколько противно, но совершенно необходимо. Вытащив обе пули из ноги, я минуты три отдыхал, скрипя зубами, а затем принялся за спину. Вот где начались трудности. Выгнув руку неестественным образом, я извлек третью пулю, испытывая при этом неимоверные страдания. Мне оставалось только благодарить судьбу за то, что остальные две пули, попавшие в спину, прошли навылет. Закончив с этой неприятной процедурой, я промыл раны и деликатно кашлянул, намека, что уже можно поворачиваться ко мне лицом.

Он развернулся, и мы молча смотрели друг на друга, не зная с чего начать разговор.

– Зачем меня спас?
– решил я сразу пойти с места в карьер, так как не привык, чтобы кто-нибудь принимал такое деятельное участие в моей судьбе.

– Просто меня один раз вот также гоняли по гаражам, - ответил он и с грустью добавил, - только поймали.

– Расскажи, - попросил я, так как сам не в силах был что-нибудь пояснить, а сидеть в молчании было невыносимо: жизнь в общаге приучила меня к бесконечным разговорам.

Парень кивнул и начал:

– Когда родители разошлись, нашу двухкомнатку разменяли на комнату в пригороде и этот дом. Отец с новой женой туда укатил, а нам с матерью эта вот развалюха досталась. Но не это оказалось плохо. Ребята слишком крутые, чужих здесь не любят. И как только я появился, стали меня гонять, а гоняют они жестоко. Один раз форменную облаву устроили. Загнали меня в эти гаражи и большой кодлой ловить стали. Как кто-нибудь на меня напорется, сразу камнями закидывает. А потом окружили и стали запинывать. Думал не выживу. Да ничего, часок отлежался в грязи, встал кое-как и сюда, в сарайчик, чтобы мать не увидела. Потом уж наврал ей, что по стройке лазил, да сорвался. Худо мне было, не знал что делать.

– А сейчас как?
– поинтересовался я.

– Сейчас все в норме. Я понял, что мне надо выжить, любым способом, но выжить.

– И что?
– спросил я, с трудом ворочая языком от усталости.

– Штуку интересную придумал. Ведь эта компаха здесь не основная. Здесь всех в руках держат фашисты.

– Кто?
– не понял я.

– Фашисты! Ну в кожаных куртках ходят, со свастикой, с крестами, некоторые еще бреются налысо.

Я кивнул, хотя видеть таких пацанов мне пока не доводилось.

– Купил значок на толкучке за стольник, - парень достал потертую кожаную куртку коричневого цвета, на отворот которой был прикручен значок: черная свастика на белом фоне, а вокруг красный с рельефными зубчиками ободок, и продолжил, - стричься я не стал, а значок нацепил и вышел. Гляжу, идут. Я навстречу. Взглянули, увидели значок, расступились и больше никаких проблем. Так, с осени, и ношу его не снимая.

– И что, никто и слова не скажет?
– удивился я.

– Да кто сейчас вообще на других внимание обращает! А кто заметит, пошипит только и все. Боятся! Не меня, конечно, а тех, - парень кивнул куда-то в сторону, - фашистов. А я теперь спокойно живу. Мотоцикл вот купил поломанный, да ничего, починю. Ездить будет.

– Неплохо придумал, - согласился я.

Парень еще раз сбегал в дом и принес котелок с жареной картошкой и бинты. Я моментально проглотил картошку, а от бинтов отказался - раны уже сами перестали кровоточить. После сытного ужина в тепле у меня уже слипались глаза. Мой спаситель заметил это и не стал меня ни о чем спрашивать, а кивнул на диван и предложил мне располагаться на нем. Сам он положил на ящик овчинный полушубок, лег на него и завернулся непостижимым образом так, что укрыл и голову, и ноги. На мою долю досталось темно-синее старое одеяло. Я вырубил свет и лег на диван.

Парень уснул мгновенно, а я лежал в темноте, уставившись в потолок. В углу мерцала розовым светом спираль камина. Раны зудели, но я знал, что к утру от них останутся только красноватые следы.

И мне вдруг подумалось, что парень имел полное право носить свастику на куртке. Ведь изначально в древнеиндийских иероглифах она означала добрый символ, кажется, знак счастья и благополучия. Пусть потом ее извратили, использовали люди, погубившие миллионы жизней. Пусть она стала символом зла. Но если теперь, уже в наши дни она спасла жизнь хотя бы одному-единственному человеку, значит она имела право на существование.

Глаза мои сомкнулись, и я провалился в ослепительно яркий сон.

Глава одиннадцатая. Знак оборотня.

Федя, нервно подергивая порванной щекой, в сотый раз обводил пристальным взглядом окружающую местность. Пацан не мог далеко уйти. Его темный силуэт еще две минуты назад маячил на фоне снега и вдруг исчез.

Остальные четверо неторопливо курили, негромко матерясь где-то сзади. Федя повертел в руках бесполезную уже пушку и двинулся к забору. Четверка медленно, словно нехотя, направилась за ним. Нагнувшись поближе к заснеженной земле, Федя по следам выглядывал путь беглеца. Следы вели к забору.