– Пойди-ка сюда.

Я чуть помедлил, и он добавил:

– Да ты не бойся, бить не буду.

Я тут же подошел к кровати и недовольно пробурчал:

– Чего мне бояться.

– Вот и правильно. Да ты не стой, сядь.

Ловко согнув ногу. Он вытащил из под кровати опрокинутую табуретку, разумеется, серо-зеленого цвета. Я молча сел и уставился на крашеные доски неровного пола. Парень уверенно вытащил начатую пачку "Столичных", щелчком выбил две сигареты, одну прикурил от зажигалки сам, другую сунул мне. Я закурил, глотая горький дым, и старался не закашляться этим дымом, который неимоверно жег с непривычки всю глотку. Леха и его белобрысый товарищ, сидя на соседней койке, молчаливо поглядывали на меня.

– А ты - ниче. Стоящий пацан, - заметил развалившийся на кровати парень, - а зачем в нашу учагу попер, а?

– На токаря хочу учиться.

– Да ну? А че не на автослесаря?

– Чего я там не видал.

– И то верно. А слышь, зема, у меня сапожки не грязные?

Парень задрал ноги и внимательно оглядел свои сапоги:

– Смотри-ка, действительно грязные! А надо чтобы сверкали от чистоты. Непорядок.

Я смотрел на его ухмыляющееся лицо еще не понимающими глазами.

– Ты, слышь-ка, сними их и помой хорошенько.

– Вот еще, - хмыкнул я и напряженно повернулся к окну, вполглаза наблюдая за парнем.

Наглую ухмылку с его лица как ветром сдуло. Оно сразу стало злым и жестоким.

– Да ты борзый?
– с оттенком удивления спросил он и вдруг резко. Как на пружинах, сел на койке. Его рот с желтыми зубами и бычком, зажатым в дырке верхней челюсти рядом с поблескивающей фиксой оказался на уровне моих глаз. Я молчал. На народном языке эта операция звалась "проверкой на вшивость".

– Ты, гнилье, откуда такой выискался? Че то я тебя раньше не видал, а? Пока твои товарищи в колхозе пахали, ты, падла, дома на кроватке полеживал. Самый основной выискался, а?

Я снова молчал - не рассказывать же ему про волка, про свою рану, которая только-только зажила. Не имело смысла. Никто этому не поверит. Для каких-то своих, непонятных мне целей парню выгодно было считать, что все это время я отсиживался дома, представив липовую справку.

Внезапно лицо его стало печальным. Словно ему очень и очень было жаль меня. Он встал, стряхнул на пол пепел с сигареты и, выходя из комнаты, произнес:

– Ладно, братан, живи! До вечера! А вечером мы тебе прописочку организуем. И за колхоз, и за опоздание, и за борзость твою великую.

Хлопнула дверь. Я выкинул в форточку свою давно потухшую сигарету с намокшим от внезапно вспотевших рук фильтром.

– Ты вот что, - произнес Леха.
– Если деньги есть, то избавься от них до вечера. На сохранку отдай или проешь что ли, а то пропадут. Ворон ничего не оставит.

– Это тот чернявый, с чубом?

Оба одновременно кивнули.

– А почему Пахан?
– решил уточнить я у белобрысого.

– Да Пашка я, - ответил он.
– А Паханом старшаки прозвали. Тебе тоже при прописке кликуху дадут.

Я медленно вышел из общежития с чрезвычайно подавленным настроением. Денег у меня было не густо, - всего десятка с мелочью. Талонов на питание я еще не получил и поэтому проесть ее не составляло никакого труда. Я плотно пообедал в первой попавшейся столовой, а на оставшиеся два рубля купил кооперативное эскимо, оказавшееся на вкус довольно пресным.

Покинув столовую, я увидел большие часы, привинченные к фонарному столбу, стоявшему неподалеку. Большая стрелка стояла на против четырех, а маленькая только-только, качнувшись, подскочила к цифре "12". Идти в общагу, чтобы нарваться на новые неприятности, не хотелось, и я отправился осматривать город, еще такой незнакомый.

Серое небо уже потеряло свой темный дождливый оттенок и стало светлым, почти белым. Но эта бесконечная унылая однообразность в совокупности с предстоящей неведомой пропиской, от которой не ожидалось ничего хорошего, приводила меня в отчаяние.

Так хотелось, чтобы в этой сплошной серой пелене проглянул хотя бы один, самый-самый маленький кусочек чистого неба. Но серая завеса, отгородившая меня от желанной голубизны и сверкающего желтого шара солнца, рассыпающего повсюду теплые лучи, была непреодолима и монолитна. Дул прохладный ветер, по внушительного вида лужам пробегала легкая рябь.

Проплутав часа четыре, я порядком замерз и повернул обратно к общежитию, куда так не хотелось возвращаться.

– Ладно, чего там. Не съедят же в конце концов меня на этой прописке, сказал я сам себе и решительно зашагал в выбранном направлении.