В рейсе Холден с Наоми склонны были замыкаться друг на друге — хотя оба этого не замечали. Естественно, что парочке комфортнее проводить время вдвоем, чем с остальными членами команды. Случись иначе, Алекса бы это обеспокоило. Но в результате он общался преимущественно с Амосом.

Алекс гордился тем, что способен поладить почти с кем угодно, и с Амосом он тоже нашел общий язык. Амос не умел намекать. Если он говорил, что ему надо побыть одному, значит, именно это он и имел в виду. Когда Алекс спрашивал, не хочет ли тот посмотреть новые фильмы в жанре неонуар, выписанные с Земли, Амос отвечал па вопрос и только на вопрос. Никаких намеков на старые размолвки, вежливой мести и игры в «я с тобой не разговариваю». Хочет или не хочет, и только. Иногда Алекс задумывался, каково бы ему было, если б на «Доннаджере» погиб Амос и следующие несколько лет ему пришлось бы провести с прежним корабельным медиком, Шедом Гарвеем.

Может, вышло бы хуже. А может, Алекс приспособился бы. Кто знает.

— Сны снятся… Нс дают покоя, — сказал Алекс.

— Кошмары, что ли?

— Нет. Хорошие сны. Лучше, чем настоящий мир. Мне тяжело просыпаться.

— Ха, — задумчиво хмыкнул Амос и отхлебнул кофе.

— У тебя бывали такие сны?

— Не-а.

— Штука в том, что в каждом сие — Тали.

— Тали?

— Талисса.

— Твоя бывшая жена…

— Да, — ответил Алекс. — В каждом сне она, и в каждом всё… хорошо. Я хочу сказать не то, что мы вместе. Иногда я снова вижу себя на Марсе. Иногда она оказывается на корабле. Просто она есть, и нам хорошо, а потом я просыпаюсь, и ее нет, и мне плохо. И…

Амос поджал губы, насупил брови, лицо его сложилось в гримасу задумчивости.

— Хочешь снова заарканить свою бывшую?

— Нет, на самом деле не хочу.

— Невтерпеж, а?

— Нет, во сне мы не занимаемся сексом.

— Тогда это от одиночества. Ну или… не знаю.

— Это еще там началось. — Алекс имел в виду — за Кольцом, на орбите Новой Терры. — Я помянул ее в одном разговоре — и с тех пор… Я ее подвел.

— Угу.

— Она столько лет меня ждала, а я просто оказался не тем, чем хотел быть.

— Не тем. Хочешь кофе?

Амос налил ему чашку. Сахара механик класть не стал, зато недолил где–то треть — оставил место иод сливки. Члены команды знали друг друга как родных.

— Мне не нравится, в каком положении я ее оставил, — сказал Алекс. Сказал просто, не так, как произносят откровения, но в его словах была тяжесть признания.

— Угу, — согласился Амос.

— Иногда я думаю, что это шанс.

— Это?

— Ну, «Роси» надолго застрял в сухом доке. Я мог бы слетать на Марс, повидать ее. Извиниться.

— А потом снова слинять от нее, чтобы успеть к нам, пока корабль не ушел?

Алекс уставился в кофе.

— Кое–что я могу исправить.

Амос тяжело пожал плечами.

— Значит, слетай.

В голове вертелись десятки возражений. Они четверо не расставались с тех пор, как осознали себя командой, и казалось, что разбивать компанию — не к добру. Он может понадобиться ремонтникам на Тихо, или они что–то переделают на корабле, а он узнает, когда будет слишком поздно. Или, еще хуже, он улетит и уже не вернется. Если Вселенная за последние несколько лет и научила его чему, так это тому, что нет ничего постоянного.

Алекса спас гудок ручного терминала. Амос выудил из кармана аппарат, глянул, стукнул пальцем по экрану и поморщился.

— У меня приватный разговор.

— Конечно, — сказал Алекс, — нет проблем.

За дверью их номера длинными плавными изгибами растянулась станция Тихо — один из самоцветов в короне Альянса Внешних Планет. Церера была больше, а «Медина» удерживала жуткую и непонятную нуль–зону между кольцами, но именно станция Тихо с самого начала стала считаться гордостью АВП. Обводы корпусов пристыкованных кораблей, больше похожих на парусники, — их изящество не объяснялось одной только функциональностью. Красота станции была показухой. Здесь обитали умные головы, раскрутившие Эрос и Цереру, здешние верфи строили самые большие суда в истории человечества. Не так уж много поколений назад сюда добрались мужчины и женщины, преодолевшие бездну за орбитой Марса, — те, у кого хватило ума и силы сюда добраться.

Алекс шагал по длинной прогулочной палубе. Обгонявшие его люди все были астерами: тела слишком вытянутые по земным стандартам, головы слишком крупные. Алекс и сам вырос в относительно низком поле тяжести Марса, но все же отличался от тех, чью физиологию сформировало детство в невесомости.

Свободные места в широких коридорах занимали растения. Гравитация вращения позволяла им виться по стенам, как при нормальном земном притяжении. В холлах мелькали дети — прогуливали школу, так же как он сам когда–то в Лондрес–Нове. Алекс пил кофе и пытался вернуть себе покой, так хорошо знакомый ему по рейсам. «Ведь станция Тихо, — думал он, — такое же искусственное сооружение, как „Роси“. Вакуум за ее обшивкой не менее грозен». Но покой не приходил. Станция Тихо не была кораблем — и не была ему домом. Люди, обгонявшие его на пути в кают–компанию, или те, которых он видел за прозрачной многослойной керамикой в сверкающем пространстве верфей, не были ему родными. И он не мог избавиться от мыслей о том, что сказала бы Тали. Если б только она попала сюда и увидела в этом красоту, какой он сам никак не мог увидеть в их жизни на Марсе!

Когда в чашке показалось дно, пилот повернул обратно. Он держался в потоке пешеходного движения, направляясь к электрокарам и обмениваясь вежливыми приветствиями на астерском арго — многоязычной лингвистической катастрофе. Он почти не думал, куда идет, пока не оказался на месте.

Полуободранный «Роси» лежал в вакууме. С разрезанной внешней обшивкой и с внутренней, блестящей в огнях стройки свежим покрытием, он выглядел маленьким. Шрамы, оставленные былыми приключениями, уродовали большей частью внешнюю обшивку. Теперь они исчезли, и остались только глубокие раны. Отсюда Алекс их не видел, но знал расположение каждой. Он провел на «Росинанте» срок, какого не проводил ни на одном корабле, и полюбил его больше всех. Даже больше своего первого.