В тот день, под вечер она раскрыла рассказы Туве Янссон. Она дошла до «Филифьонки в ожидании катастрофы», – и погода за окнами была как раз такая, как в начале рассказа – «слишком уж хорошая», но… «Где-то за горизонтом затаилось что-то темное и ужасное», и Саломея заметила, как солнечный день стал темнеть раньше времени. По комнатам прошли сквозняки, тревожно взвились в воздух занавески. Буря, и правда, приближалась, и трудно было сказать, она ли была вызвана книжными образами, или выбор книги в тот день был подсказан подходившими грозовыми тучами. Саломея слышала, как деревья переговариваются тревожно в саду, и их верхние ветви беспорядочно мечутся, словно в обиде, что именно им придется принять на себя основной удар стихии. Астры на клумбах сыпали на ветер лепестки, как разноцветное конфетти, перезрелые виноградины, как лампочки с елочной гирлянды, срывались с тяжелых кистей, новогодними шарами падали спелые яблоки. Откуда-то с севера шла гроза.

Рыбаков можно было бы разделить на профессионалов, фанатов и любителей. Классификация, может, и несовершенная, но что есть совершенство? Профессионал спокоен и несуетлив, как бы ни обстояли дела. Фанатик суетлив и неспокоен – когда дела плохи, любитель неспокоен и суетлив – когда дела хороши.

В нашей компании были представлены все три ипостаей. Хозяин катера был невозмутим, и как-то через губу сообщил, что рыбалка, когда все только и делают, что тягают рыбу, его не привлекает. Его местный спутник плевался, называл речную живность «тварями» и взывал к ее патриотизму. Мол, пригласили заезжего гостя на рыбалку, а гордиться нечем. Сам «заезжий гость» слабо понимал, кого они ловят, но, вцепившись в удочку, с удовольствием грелся на южном солнышке и переваривал шашлык.

Но и этого унижения судьбе показалось мало. Когда все погрузились в катер, мотор скромно отказался работать. «Хорошие моторы «Вихры», только редко заводятся», – сказал как-то по подобному поводу один парень из рыбоохраны. Что касается хозяина катера, в такие ситуации он попадал не раз и не очень удивился. Он рассказал, что после одной такой поездки еще и во сне продолжал дергать за шнур, выполняющий роль стартера, и неразборчиво бормотал: «Сто сорок два, сто сорок три…», – считая рывки. Это ему утром сообщила женщина, с которой он тогда жил. Правда, он не мог уже вспомнить, которая из его женщин это видела, но ему все равно поверили, – разве в женщине тут дело?

Рыбаки по очереди подергали за шнур и снова причалили к берегу. Потом разобрали мотор, потом собрали и снова подергали.

– Ну, ё!.. – сказал один.

– Паршиво, – сказал другой.

– Специалист ты… ну, тот еще…

– Сам специалист…

Заезжий гость в прениях участия не принимал. Он с благодарностью подставлял солнцу всего себя, радуясь, что привезет какой-никакой южный загар. Конечно, на фоне прокопченных до черноты рыбаков его загар выглядел бы несколько наивно… И как хорошо бродить босиком по пустынному берегу, глядеть на маленькую заброшенную пристань вдалеке, – а больше здесь и нечему напоминать о настоящем времени… О настоящем ли? Мысли текли со скоростью течения реки. Сто лет, двести лет, пятьсот – природе на это наплевать, сколько бы ни мешал ей человек, сколько бы ни лез со своими извращенными представлениями о ней самой и ее целях…

Где-то в глубине дыхания оставался еще запах костра, хотя ни дымка не сохранилось в насквозь продуваемом пространстве, – и какая же была в этом запахе древняя сила и страстность, и как по-другому ощущалось собственное тело вне городских условностей и одежд! Какие-то птицы пересвистывались в ветвях. Купить, что ли, палатку и спальный мешок?..

Чувство уединенности обострялось еще и тем, что они находились на острове, в этом же заключалась и дополнительная интригане вплавь же добираться до большой земли? Тут вспомнился ему твеновский остров Джексона, – вот-вот, то самое! Уходить бы время от времени «в пираты», – и он распределял уже между собой и двумя спутниками роли Тома, Джо и Гека. Не хватало только грозы, чтобы по возвращении можно было рассказать, как «молния разбила большой платан в мелкие щепки, когда он стоял всего в трех шагах»…

– Искры нет, – заявил, наконец, хозяин лодки. – Пойдем на веслах. Заодно и согреемся, – последнее было сказано с известной иронией, поскольку солнце пекло уже вовсю, и жар от него становился каким-то особенно навязчивым, липким и влажным.

– Парит, – сказал С.В. (он же Саня Ванин или Ваня Санин – многие не помнили, как правильно), оглядев горизонты. Горизонтов было много – со всех сторон. Плоские речные берега, поросшие низкорослыми зарослями серо-зеленого, скорей даже голубоватого цвета, выглядели тонкими полосками, разделяющими два казавшихся одинаковыми по размеру пространства – неба и реки. Между этими пространствами болтался старенький «Прогресс», поломкой мотора обезоруженный перед двумя вечными стихиями, не более защищенный от них, чем какие-нибудь древние долбленки…

– Зато бензин сэкономим, – утешил присутствующих С.В. – У нас тут один подсчитал, что каждая поездка на охоту, например, в денежном эквиваленте примерно равна стоимости одного барана. Была бы у меня уже отара…

Достали и укрепили в уключинах весла. Гостю вспомнились при этом полузабытые картинки праздничных гуляний, барышни с зонтиками срывают кувшинки, кавалеры в канотье изящно взмахивают веслами, которые кажутся легкими, как перышки… Что ничего в этом деле нет изящного, он понял, когда пришел его черед грести. Казалось, они проплыли уже несколько морских миль, но, взглянув на берег, он с ужасом понял, что взятое им за ориентир дерево не сдвинулось ни на йоту. То есть, это они почти не сдвинулись с места.

– Против течения трудно, – утешил его хозяин лодки. – Я теперь всегда вверх куда-нибудь хожу. Чтобы возвращаться легче было.

Гость подумал, что напрасно тот изменил на этот раз своим принципам, – в его неопытных руках лодку все время сносило вниз, поэтому долго сидеть за веслами ему не дали.

Солнышко к этому времени уже успело здорово всем осточертеть, и все трое обливались потом. Чая не осталось ни капли, все остальное кончилось еще раньше. Гость уже чувствовал, что в этом огромном водном пространстве ему придется страдать от жажды точь-в-точь как в какой-нибудь пустыне. В конце концов, преодолевая отвращение и стараясь не думать о городах и селах, заводах и фабриках, стадах, табунах и купальщиках, писающих в эту реку и сливающих отходы на сотни километров вверх по течению, он зачерпнул кружкой желтоватой речной водицы и отхлебнул. Посетили грустные мысли о дизентерии, холере, брюшном тифе и т. д. Как и у героя Джерома К. Джерома, собственное самочувствие доказывало, что все эти болезни у него уже есть, и он проклинал свою интеллигентскую невыносливость, неприспособленность к экстремальным условиям. Хотя ничего экстремального, в общем-то, и не происходило, – вот она, природа, с которой ты хотел остаться наедине…