Три года прошло с тех пор, как я взялась за эту работу. Три года сообщений в кофейне. Я приехала на свою ежемесячную встречу с Китти, выйдя из лифта на тридцатом этаже, где меня встретили гигантские плакаты-обложки Daisy Chain, развешанные там, возможно, для запугивания врагов, совсем как здания и памятники в Вашингтоне, округ Колумбия. По привычке я опустилась на диван в форме губ у входа в кабинет Китти и принялась ждать. Наши встречи редко длились больше десяти минут, но каждый раз я просиживала в Остен-тауэр не менее двух часов, спасибо адскому графику Китти. Я бы могла и по телефону ей все рассказать, но Китти всегда настаивала на личной встрече.

Пока я ждала, ассистент Китти, Эладио, рубился на компьютере в игру. Когда я приехала к Китти в первый раз, Эладио отвел меня в огромный конференц-зал с панорамными окнами и указал вниз на крошечных людей, суетящихся под нашими ногами.

– Вот что я люблю в своей работе, – ухмыльнулся он. – Могу смотреть на всех свысока.

Он был единственным мужчиной в штате из двадцати одной белой женщины; он также был латиноамериканцем и геем, такое к-к-комбо. Однажды он сказал мне, что в определенное время месяца он становится раздражительным и капризным, склонным к вспышкам неспровоцированной ярости, ровно в то же время, когда к его коллегам в офисе приходят «эти дни». «По ошибке природы скачу на гормональных американских горках» – как он это называл. Он держал на столе коробку из-под «Мидола ПМС», но, насколько мне известно, внутри там были мармеладки. Китти как-то поделилась с читательницами в колонке, что циклы обитательниц офиса постоянно совпадали. Она утверждала, что в такие дни «массового кровопролития» мусорные ведра в дамской комнате были заполнены до отказа.

Пока я ждала Китти, я успела пролистать свежий номер Daisy Chain, проверяя выходные данные. А там – мое имя, напечатанное более миллиона раз и распространенное по всей Северной Америке. «Специальная помощница главного редактора: Алисия Кеттл». Да, мое настоящее имя – Алисия, но никто никогда не называет меня так.

Наконец, в поле зрения появилась Китти. Выглядя совершенно загруженной, она как стрела ринулась в кабинет, сбросив на стол кипы журналов и папок, успев на ходу сказать: «Плам, заходи».

На ней были черные брюки и укороченная футболка, которая оголяла плоский животик. В пупке блестел красный камешек, подобно ошибочно расположенному бинди. Я села напротив, пока она лихорадочно наводила порядок на столе.

– Дай мне еще минутку, – сказала она, внимательно изучая зеленую клейкую записку.

Вертолет завис напротив ее окна, большой и черный, как гигантская муха. Я закрыла глаза. В Остен-тауэр я всегда чувствовала себя неуютно, иногда у меня даже кружилась голова и к горлу подступала тошнота. Мне не нравилось находиться на таком огромном расстоянии от земли, подвешенной в воздухе, между пластами стали, стекла и бетона. С закрытыми глазами я представляла, как пол у меня под ногами растворяется, плавно опуская меня вниз, на землю.

– Плам? – Китти стояла за своим столом и смотрела на меня, в замешательстве приподняв одну бровь. Она являла собой завораживающее, гипнотическое зрелище, на которое лучше смотреть издалека. Яркий солнечный свет, струящийся сквозь огромные окна, окутывал ее силуэт, опалял ярко-рыжие кудри, похожие на шипящих змей на голове Медузы-горгоны. Мне пришлось невольно зажмуриться; казалось, я галлюцинирую или смотрю на книжную иллюстрацию в стиле макабр, что-то нарисованное Эдвардом Гори.

Китти начала болтать о сентябрьском выпуске, вываливая на меня информацию о статьях, колонках и модных разворотах. Тема номера была «Снова в школу!», самый объемный выпуск за год. Она всегда делилась со мной этими подробностями, хотя ни одна из моих работ так и не появлялась в журнале. Я предлагала ей идеи для статей, надеясь начать карьеру журналиста, но Китти никогда не поручала мне ничего.

Когда, наконец, пришло время обсудить ее переписку, она уселась за свой стол в полной готовности делать заметки. Я в общих чертах нарисовала для нее «картину месяца». Я не вела никаких официальных записей, просто рассказывала ей общее содержание писем.

– Много мазохисток.

– Мазохистки, – повторила за мной Китти, чирикая что-то в своем блокноте.

– Булимичек.

– Булимички. – Китти снова что-то записала и кивнула мне, чтобы я продолжала.

– Замешательство относительно женской анатомии.

Китти взмахнула рукой, будто отгоняла мои слова, как жужжащую над ухом пчелу.

– С этим я ничего не могу поделать, – вздохнула она. – Те родительские группы сказали, что подадут на нас в суд, если мы еще раз используем в журнале слово «влагалище». Придется просто избегать его. Что, конечно, затрудняет написание статей о тампонах. Я только что вспомнила. – Китти резко откинулась на спинку стула, как будто ее ударило молнией. – Эвфемизмы – вот что нам нужно! – воскликнула она и посмотрела туда, где в дверном проеме виднелся стол Эладио.

– Придумай эвфемизмы для влагалища, – крикнула она ему.

– Ножны? – оживился Эладио.

– Нет, ничего сексуального. Какие-нибудь медицинские термины. Составь список и отправь автору тампонной статьи. Скажи, ей нельзя писать «влагалище». И перешли список Плам, на случай если она тоже захочет что-нибудь из этого использовать.

Сложно было поверить, что все мы занимались настоящей работой, за которую платили. Позже обязательно расскажу об этом Кармен.

Китти повернулась ко мне.