Максима новости прямо покосили, хотя и ясно было, что страшного ничего нет — Василий в пятницу приедет, а деньги Пётр завтра достанет.

— Да не в этом дело, — безнадёжно махал рукой Максим, — Фёдор разволнуется, да и вообще… Нервы трепать.

После перерыва опять позвонил Василий, сказал, что ни куда он лучше не поедет, а упросит приятеля поехать. Вечером Пётр, конечно, пошёл к Максиму, успокоить.

Там оказалась довольно дёрганая обстановка. Единственное, что могло радовать душу, ватник и пальто Фёдора, аккуратно сложенные в углу. Максим, сколько ни ходил по магазинам портвейна не купил, с непривычки разозлился, купил пока две бутылки водки, одну из которых они с Фёдором для успокоения и уговорили. Корить их не стоило — видно, что Максим сам больше всех мучается.

Пётр предложил плюнуть и забыть, то есть не в смысле, что совсем не ехать в Пушкин, об этом никто не мог и помыслить, а в смысле плюнуть на неудачи сегодняшнего дня и завтра начать всё по новой и наверняка: Пётр понесёт те книги, которые точно возьмут, Максим будет искать до упора, пока не найдёт — не так это трудно, сегодня случайно не повезло.

Твёрдо так решив, успокоились, на радостях распив вторую бутылку водки.

Опять с утра позвонил Василий и сказал обиженно, что приятеля, подлеца, не уговорить, и он немедленно выезжает, а в пятницу утром будет, как штык. Ну, это в общем не страшно.

Хуже было со сдачей книг. «Букинист» в этот день оказался закрыт на переучёт.

— Ядрёна вошь! — кричал Максим, — ты, обалдуй, целыми днями в этом магазине околачиваешься, неужели не запомнить, когда он работает?

Что ему объяснишь? Пётр позвонил на работу, сказав, что срочно надо поменять паспорт, и поехал с Максимом в другой магазин.

Народу было — тьма. Максим томился в жарком помещении, надсадно вздыхал, ходил туда-сюда, поссорился в подворотне со спекулянтами. И всё был чем-то недоволен.

«Я же свои книги, позарез мне нужные, продаю — а он всё недоволен; вчера пропил всё — а теперь он недоволен! Не угодил!» — думал Пётр, и, чтобы окончательно растравить душу, перебирал книги, принесённые для продажи.

Наконец продали, вышли на жаркую улицу.

— Что там Фёдор собирается с ватником делать? — спросил Пётр.

— Хрен с ним, пусть с ватником таскается, лишь бы пальто оставил.

— Как же, оставит он, удавится скорее. Слушай, Максим, давай договоримся. Я сегодня вечером не приду…

— Это почему?

— Да потому, что работа у меня, служба! Я уже на два часа с обеда опоздал, вечером отрабатывать надо!

— Не ори, как припадочный!

— Ну… В общем, завтра, в пятницу, после работы сразу приезжаю, Василий тоже, а в субботу, значит, прямо утром…

— Ну, смотри! — с угрозой сказал Максим, круто повернулся и, хромая, пошёл прочь.

В пятницу утром Петру по междугороднему телефону позвонил Василий и объяснил, что он тут мотается, как говно в проруби, подгоняет всех, но никто ни хрена делать не хочет, короче, приедет он только в пятницу поздно вечером или в крайнем случае ночью. Пётр прямо при сослуживцах стал материться, настолько у него за день наросло тревоги и за Василия, и за Максима, неизвестно, купившего ли хоть что-нибудь.

Договорившись на том, что Василий вечером выезжает кровь из носа, а если не успеет там доделать, пусть бросает всё к чёртовой бабушке, пусть хоть с работы выгоняют.

Василий пробовал было заикнуться о том, что в Пушкин можно поехать и в воскресенье, но Пётр прямо завыл и пообещал теперь-то уж в любом случае набить Василию морду.

Василий, не слушая, орал, что Пётр на его месте руки бы не себя наложил, что он тут на последнем дыхании всё делает, чтобы вовремя вернуться в Ленинград, а говно всякое сидит себе там… Пётр положил трубку.

Не успел на Петре и пот обсохнуть, раздался звонок. Позвонила жена Василия (да, ведь Василий женат — не странно ли?), Леночка, спросила, где Вася?

— Как где? На этих, буровых!

— А? Ну ладно. Ты извини, я тороплюсь. В общем, если ты увидишь его раньше меня, передай, чтобы он немедленно, понял? — немедленно ехал ко мне.

Короткие гудки.

Пётр вскочил, побежал в кассу взаимопомощи и занял десятку, чтобы усмирить панику, и хоть что-то сделать для общего дела, как дурак, купил три бутылки сухого (портвейна не было).

Вечером всё было хорошо. Пётр, Максим и Фёдор сидели за столом, распивая как благородныя одну бутылку сухого вина.

Сумка с портвейном, двумя сухого и колбасой, тщательно застёгнутая, стояла у двери.

Но, Боже, что это было за утро! И, конечно, дождливое. Пётр каждую минуту порывался бежать во двор встречать Василия, но Максим силой сажал его на стул:

— Чтобы и ты потерялся?!!

Фёдор, видно вообще не спавший ночью, сидел у окна будто в ожидании ареста — сгорбленный, вздрагивающий при каждом шорохе. Максим, скрестив руки на груди, вперился в циферблат часов, специально вчера одолженных у Кобота.