— Да что у него, температура? Болит что-нибудь?

— Температура, Кобот сказал. Не говорит ничего, в карты играть стали, а он, вижу, не может, как дохлый.

Пётр быстро прошёл в комнату, как бы извиняясь, присел на пол рядом с раскладушкой Фёдора.

— Что, Фёдор?

— Мутит чего-то. Портвею бы надо, да денег, сказал, нету.

— И у меня нет… — Пётр виновато обшарил заведомо пустые карманы брюк. — Ты аспирин-то принимал?

— Кобот дал чего-то.

— Ну, ты спи главное. Спал сегодня?

— Весь день спал.

— Ну вот и ладно, завтра и выздоровеешь. Или врача вы зовём.

— Нет, не надо. Завтра лучше выздоровлю.

— Ну уж в жопу, врача, — сказал Максим, входя. — Я как-то вызвал врача, так потом хлопот не оберёшься, а толку никакого. Кобот понимает, он таблеток дал.

— Каких, покажи.

— Вон, на полу лежат.

На полу лежали пачки аспирина и барбамила.

— Я завтра ещё принесу, других, — сказал Максим, — и вообще, кончай ты… Может он и не болеет вовсе, а так, рыбы объелся.

Пётр потыкал рукой таблетки на полу, журналы, взял тетрадку, в которой Фёдор время от времени записывал, что придётся — или сам сочинит, или услышит.

Посмотрел последние записи:

Если человек есть в темноте, хоть и называется тёмное дом, это ничего.

Одинаковое одинаковому рознь.

Нужно твёрдо отдавать себе отчёт, зачем не пить.

Хоть и умные бывают, а всё равно.

Разливное и дешевле, и бутылки сдавать не надо.

Надо верить жизни, она умнее. Вплоть до того, что — как выйдет, так и ладно.

Ты надеешься, что как выйдет, так и ладно? Значит выбор за тебя сделает дьявол.

НА СМЕРТЬ ДРУГА.

— Ишь ты. Это ты когда написал? — спросил Пётр.

— Это он сегодня, — гордо ответил Максим.

— И стихотворение сегодня?

— И стихотворение.

Пётр хлопнул по лбу, достал из портфеля книгу:

— Сейчас послушайте внимательно, не перебивайте.

Фёдор сел и спустил босые ноги на пол, Максим чуть нахмурился. Оба закурили.

«Для отрока, в ночи глядящего эстампы…»

Максим и Фёдор, опершись друг о друга, сидели на небольшой поляне, покрытой густым слоем алюминиевых пробок; пробки покрывали это волшебное место слоем толщиной в несколько сантиметров и драгоценно сверкали золотым и серебряным светом.

На опушке поляны застыли брызги и волны разноцветных осколков. Жаль уходить, да скоро поезд.

Фёдор давно перестал ориентироваться — куда ехать, в какую сторону, зачем, но Максим всё-таки настаивал на возвращении. Впрочем, можно было и не думать о нём, о возвращении — оно медленно совершалось само собой; то удавалось подъехать на попутной машине, то спьяну засыпали в каком-нибудь товарном поезде — и он неизменно подвозил в нужную сторону, в сторону Европы.

Возвращение неторопливое и бессознательное — как если бы Максим и Фёдор стояли, прислонившись к какой-то преграде, и преграда медленно, преодолевая инерцию покоя, отодвигалась.

— Максим, ты говорил поезд какой-то? — спросил Фёдор.

Максим чуть приподнял голову и снова уронил её.

Фёдор не нуждался в поезде; он не испытывал ни отчаянья, ни нетерпения, не предугадывал будущего и не боялся его. Но раз Максим говорил про поезд…

— Эй, парень, как тебя, помоги Максима до поезда до вести, — обратился Фёдор к парню, лежащему напротив — случайному собутыльнику.

Тот поднял мутные, невидящие глаза и без всякого выражения посмотрел на Фёдора:

— Ты чего рылом щёлкаешь?

— Да вот Максима надо довести.

— Куда?

— В поезд.

— Билет надо. Билет у тебя есть?

— Максим говорил — у тебя билет, ты покупал. Помнишь?

Парень вывернул карманы: — Какой билет, балда? Где билет?

Из кармана, однако, выпало два билета.

Фёдор подобрал билеты, засунул Максиму в карман, поднял последнего под мышки и поволок к длинному перрону, просвечивающему сквозь кусты.

Парень побрёл следом, но, пройдя несколько шагов, опустился на колени и замер.